Сжимаюсь ещё сильнее, считаю до десяти, медленно вдыхаю и выдыхаю, настраиваясь на звонок Жанне. Продолжать избегать встречи бессмысленно. Я должна услышать её версию, и потом… Потом буду думать о своем отношении к ней. Только оказывается, что набрать номер матери сложнее, чем мне представляется. Я несколько раз беру телефон и смотрю на злосчастные цифры. Сердце грохочет за ребрами, создавая не шуточную вибрацию, которой теплой волной прокатывает по телу.
В итоге я открываю мессенджер и пишу ей сообщение. Странно, но Жанна отвечает сразу же, спрашивает, где мы можем встретиться, говорит, что приедет сама, куда я скажу. Может, поступаю не так, как нужно… Но пишу свой адрес и нервно кусаю губы, пока мама отвечает. В это время мой взгляд перемещается на чат с Маршалом. Все внутри сжимается, когда вижу, что он в сети. Я должна и с ним поговорить… Только тут оказывается ещё сложнее преступить через себя. Как вспомню, с каким выражением лица он уезжал, становится не по себе.
Как начинать этот разговор, когда меня будто пополам переломали?
Я с трудом нахожу в себе силы, чтобы подняться, и иду в ванную. Умываюсь долго. Привожу себя в порядок до приезда Жанны. Суечусь на кухне, завариваю вкусный чай, который мне подарила Инна, и не знаю, куда деть руки. Волнение накатывает волнами. Я даже придумываю фразы, с которых уместно было бы начать наш разговор, но все они теряются в пространстве, когда раздается звонок в дверь. Как в замедленной съемке тащусь к выходу и застываю, отходя в сторону, пока Жанна Павловна переступает порог моего жилища. Мы обе молчим. На миг мне кажется, что она меня обнимет, но нет. Мама печально улыбается и выжимает из себя приветствие. Мне чертовски неловко. Отвожу глаза в сторону, чтобы не сталкиваться с ее изучающим взглядом.
— Я удивлена, — говорит, когда проходим в кухню, — думала, что ты меня до конца жизни видеть не захочешь, — Жанна садится на стул и рассматривает обстановку вокруг.
— Поговорить хотела, — почему-то голос хрустит. Я беру чашки, наливаю нам чай, суетливо отвлекаюсь на эти действия и избегаю зрительного контакта с матерью.
— О чем? — с её лица постепенно сходит улыбка. Я замечаю, как она изменилась за прошедший год. Стала ярче, что ли.
— Мне Виктор Алексеевич все рассказал, — глухо откликаюсь, садясь на стул, беру чашку, грею об нее пальцы, стараюсь контролировать эмоции, которые скручиваются удавкой на шее, и отгоняю чертово слезливое состояние, — он рассказал о том дне, когда ты… Когда ты закрыла меня…
Жанна не моргает, глядя на меня. Несколько секунд пребывает в таком состоянии, а потом без слов принимается за чай. Её пальцы дрожат. Чашка стучит о блюдце. Молчание тяжелым грузом виснет над нами.
— Почему ты мне не рассказала?
— Мне было сложно об этом говорить, Лиза. Не то состояние, — мама начинает часто моргать и шумно вдыхает, — а потом к тебе было не подступиться. Лена еще внесла свою лепту…
— Я имею право знать, что произошло, — по телу проносится мелкая дрожь. Но это только начало. Мне страшно представить, что Жанна испытывала. Не знаю, смогу ли я когда-то понять её и прочувствовать в полной мере все эмоции, которые она пережила.
— Витя мне не оставил шансов, — усмехается, покачивая головой, — даже здесь. — Она на мгновение прикрывает глаза, после чего упирается в меня взглядом. — Когда мне сообщили, что твой отец погиб, я, действительно, чуть с ума не сошла. Мне было плохо, больно… Я не знала, что делать, и как взять себя в руки, потому что… Он сорвался с работы из-за меня, Лиза. Твой отец мечтал о сыне. Очень. Ему хотелось иметь большую семью. В тот день подтвердилось, что я беременна.
Сердце ухает вниз. Глухо работает в районе пяток, пока Жанна говорит о том, что у меня мог родиться брат.
