Каждый километр отступления болью отзывался в сердцах. В некоторых местах солдаты проходили мимо своих домов, зная, что на следующий день туда придут немцы. «Двадцать седьмого августа мы оставили Боломбэ, — писал один кавалерийский офицер 5-й армии. — Десять минут спустя он был занят германскими уланами». Части, вышедшие только что из боя, шли в молчании, не в ногу, без песен. Изможденные солдаты, грязные, голодные, ругали офицеров или приглушенно поговаривали о том, что их предают. В Х корпусе армии Ланрезака, потерявшей на Самбре пять тысяч человек, говорили, что все французские позиции были выданы немецким артиллерийским корректировщикам. «Солдаты едва брели, на их лицах было написано полное измождение, — писал один пехотный капитан. — Они только что завершили двухдневный шестидесятидвухкилометровый марш после тяжелого арьергардного боя». Кавалеристы, когда-то сверкавшие начищенными сапогами и яркими мундирами, а теперь забрызганные грязью, устало качались в седлах.
«Головы не держатся на плечах от усталости, — писал один гусарский офицер 9-й кавалерийской дивизии. — Солдаты почти не видят, куда едут, они живут и полусне. На привалах изголодавшиеся лошади, не дождавшись, когда их расседлают, жадно набрасываются на сено. Мы больше не спим. Ночью мы на марше, а днем деремся с противником».
Двадцать пятого августа немецкие части, принадлежавшие армии герцога Вюртембергского, дошли до Седана и обстреляли Бразейль, где в 1870 году состоялось известное «сражение до последнего патрона». Войска 4-й армии де Лангля контратаковали врага, чтобы помешать ему форсировать Маас.
«Началась горячая артиллерийская дуэль, — записал германский офицер VIII запасного корпуса. — Бой был таким ужасным, что дрожала земля. Даже наши бородачи плакали».
Позднее он участвовал в «страшном бою на лесистом склоне, покатом как крыша. Четыре штыковые атаки. Нам приходилось перепрыгивать через кучи наших убитых. Мы отступили к Седану с большими потерями, недосчитавшись трех знамен».
В ту ночь французы взорвали все мосты в округе. Зная, что они должны задержать врага, и мучась сомнениями, что, может быть, завтра им самим эти мосты понадобятся, они откладывали их уничтожение до самого последнего момента и иногда опаздывали.
Самая большая трудность заключалась в том, чтобы определить каждой части, от корпуса до полка, с их обозами, артиллерийским и кавалерийским сопровождением, свои пути следования и линии связи. «Вместо того чтобы уступить дорогу транспортным повозкам, пехота топчется на перекрестках», — жаловался интендантский офицер. Отступая, части должны были перестроиться, снова собраться под свое знамя, доложить о потерях, получить пополнения в солдатах и офицерах из тыловых резервов. Только в один IV корпус армии Рюффе из резерва было направлено восемь тысяч человек, четверть его состава, чтобы рота за ротой восстановить потери. Среди офицеров, приверженцев «элана», начиная от генерала и ниже, потери были огромными. Одной из причин разгрома, по мнению полковника Танана, офицера штаба 3-й армии, было то, что вместо управления боем из соответствующего места в тылу генералы находились в передовых цепях, «выполняя функции капралов, а не командиров».
Наученные горьким опытом, французы теперь прибегали к другой тактике. Они окапывались. Один полк целый день рыл траншеи под палящим солнцем, чтобы вести огонь стоя. Другой, получив приказ окопаться и организовать оборону в лесу, провел ночь спокойно и покинул позиции в четыре часа утра, «почти сожалея, что не пришлось сражаться… так как теперь мы уже злы на непрестанное отступление».
Стремясь отдать как можно меньше территории, Жоффр намеревался остановиться максимально близко от места прорыва. Позиция, которую он указал в своем Общем приказе № 2, проходила вдоль Соммы, приблизительно в восьмидесяти километрах от канала Монс и Самбры. Пуанкаре сомневался, нет ли какого самообмана в оптимизме Жоффра. Были и другие, которые предпочитали, чтобы эта позиция была подальше, тогда будет время укрепить фронт. С самого дня разгрома в Париже считали, что фронт не минует города, но Жоффр об этом и не думал, а во Франции не было никого, кто мог бы противоречить Жоффру.
В правительстве царила суматоха. Министры, как говорил Пуанкаре, находились «в состоянии оцепенения», их заместители, по словам Мессими, в «панике, прилепившей на лица маску страха». Не имея прямого контакта с фронтом, без свидетельств очевидцев, не зная ничего о военных планах, завися от «лаконичных и малопонятных» коммюнике Генерального штаба, слухов, предположений и противоречивых сообщений, они несли ответственность перед страной и перед народом, никак не влияя на ход войны. За прилизанными и лакированными фразами доклада Жоффра Пуанкаре мог разглядеть острые углы правды — признание вторжения, поражение и потеря Эльзаса. Он считал своим долгом рассказать стране факты и подготовить народ к «тройному испытанию», которое было впереди. Но он еще не осознавал, что более срочной была необходимость подготовить Париж к осаде.
