— У него был только один пациент — Тома Отран. Но Кайоль приходил сюда не ради него, а ради наших архивов. У нас здесь тысячи карточек — данные на всех пациентов, которые здесь побывали. Кстати, среди них есть достаточно известные люди. Кайоль говорил мне, что имеет честолюбивую мечту — написать систематическое исследование, в котором было бы одновременно что-то от эпидемиологии и от истории. Составить обзор патологий и посмотреть, как они менялись в зависимости от методов лечения, которые в разные периоды времени применялись в этой больнице. Я должен вам сказать, что идея была неплохая. Никто никогда не занимался глубоко историей лечения душевных болезней.
— Но что он искал на самом деле?
— Однажды он сказал мне, что именно. Он хотел написать альтернативную историю открытия бессознательного начала человеческой психики с древнейших времен до наших дней. Представляете себе, какой это объем работы!
— Что он имел в виду под древнейшими временами?
— Разумеется, он думал о доисторических временах. Наскальные рисунки Кайоль рассматривал как первые изображения того, что возникает в уме человека.
— Он занимался своими исследованиями один?
— Не знаю. Полагаю, что да, но не могу ничего утверждать. Я всегда думал, что ему помогал Тома, но не могу этого утверждать.
Де Пальма подумал о ныряльщике, который ускользнул от него. Он не смог бы сказать, почему именно, но считал его человеком, близким к Кайолю. А может быть, это был соперник Кашля? В уме полицейского зародилась мысль.
— Можно мне тоже посмотреть эти карточки?
Выражение лица Дюбрея стало серьезным, во взгляде появилась враждебность.
— Нет. Это полностью конфиденциальные сведения. Только для врачей. Это тайна, вы должны меня понять.
Де Пальма решил обойти препятствие.
— Я лишь хочу знать, лечился ли здесь один человек, близкий к доктору Кайолю. Если я назову вам его имя, могли бы вы ответить мне «да» или «нет»?
Дюбрей смягчился.
— Я охотно сделаю это для вас. Как его имя?
— Это женщина. Мартина Комб, родилась в Марселе в 1938 году.
Барон чувствовал, что ступает на незнакомую почву, но ему нужно было сломать логические построения, которые направляли расследование по протоптанному пути.
— Подождите несколько минут.
Дюбрей исчез за дверью, на которой было написано: «Вход только для персонала больницы». Мужчина в резиновых сапогах вернулся. Вид у него был растерянный. Де Пальма отвел взгляд в сторону, чтобы не встретиться с ним глазами.
— Библиотека снова открылась? — спросил больной.
— Нет, нет! Мы закрываемся. Доктор Дюбрей скоро придет.
— Я ищу батарейки для своего фотоаппарата. Нет ли у вас?
— Какой тип батареек вам нужен?
— Три А — AAA.
Больной сделал поворот кругом. При этом линолеум на полу взвизгнул под подошвами его сапог.
— А! А! А! Я думаю, это тайный код, — сказал он.
Де Пальма совершенно растерялся. Как события будут развиваться дальше без Дюбрея?
— Сейчас я вас сфотографирую, — продолжал пациент. — В НЦНИ требуют, чтобы я присылал исчерпывающую информацию. Я им уже отправил больше трех миллионов фотографий. Я должен сфотографировать всех жителей Парижа и его ближайших пригородов.
— Это интересное исследование, — сказал де Пальма.
— И его еще нигде не напечатали, — добавил больной.
— Каково главное направление вашего исследования?
— Сумасшествие. Все люди в столице сумасшедшие, это заметно по их глазам. В глазах видно все, и сумасшествие — в первую очередь! Мы сравниваем взгляды сумасшедших и преобразуем их в ряды цифр. То, что делают с цифрами потом, меня не касается. Париж и его пригороды — это огромная исследовательская лаборатория. В ней не нужны пробирки, достаточно простого фотоаппарата.
В этот момент вошел Дюбрей и со стуком закрыл за собой дверь.
— Наш друг из НЦНИ вернулся?
— Да, доктор. Мы говорили с этим очень любезным господином о своих экспериментах.
— Я это вижу, — заметил Дюбрей. — Но сейчас библиотека закрывается.
Человек в резиновых сапогах глупо улыбнулся, поклонился и ушел.
— Уйдемте отсюда! — сказал Дюбрей, гася свет. — Я должен закрыть библиотеку, иначе наш друг снова придет беседовать с вами о своих последних открытиях. Он может говорить до тех пор, пока совсем не лишится сил. Случалось, он падал от слабости, и нам приходилось его реанимировать.
Де Пальма пошел следом за врачом по коридору, который соединял библиотеку с читальным залом и маленьким музеем больницы. Стены коридора были украшены фотографиями, сделанными во Вторую мировую войну. Эту коллекцию передал больнице один армейский психиатр.
— В годы Второй мировой в нашей больнице была казарма, — прокомментировал Дюбрей фотографию, на которой солдаты с тусклыми улыбками позировали перед больничными зданиями. — В те годы некоторых пациентов увезли отсюда, но другие оставались здесь. Все ужасно страдали от голода, многие умерли. Вам известно, месье де Пальма, что Камилла Клодель умерла от голода и плохого обращения?
— Нет, — ответил Барон, который был не в силах отвести взгляд от фотографий.
— У меня есть нужная вам информация, — пробормотал Дюбрей, открывая зарешеченную дверь. — Идемте отсюда.
