Наступил рассвет. Тома Отран устал. Дорожка, по которой он шел, закончилась в одном дворе, возле ничем не украшенных стен большого дома, на которых облупилась штукатурка. Несколько ящиков с вечнозелеными растениями на балконах верхних этажей — единственных, на которые падали скупые лучи парижского солнца, — делали эту картину чуть менее мрачной. Он очутился на улице Фоли-Мерикур. Здесь на первых этажах все помещения были заняты магазинами и мастерскими ремесленников. Двор был загроможден картонными коробками и упаковками из полистирола.
Тома сел между двумя большими контейнерами для мусора и закрыл глаза.
Под сводом правой стопы начались толчки, они превратились в неуправляемые волны дрожи, от которых тряслась вся правая нога. Потом то же произошло с левой ногой. Затем начались судороги в мышцах. Отрану казалось, что он весь состоит из узлов, да еще и связан ремнями.
Ему надо выспаться, переодеться и исчезнуть, подумал он. Ночь в Париже высосала из него все силы.
Здесь слишком много полицейских, десятки патрулей, особенно в кварталах, где есть хорошее освещение и деньги.
Новый приступ. На этот раз он словно штопор сверлил ему внутренности. Сердце Отрана забилось чаще, потом замедлило ход, как неисправный мотор, и снова заработало с полной скоростью. Это сказывалось побочное действие успокоительных, которые ему давали в сумасшедшем доме.
В щелях между блестящими камнями мостовой росли чахлые кустики травы. Они сумели здесь выжить. Он должен стать похожим на эти живые соломинки, зажатые во вредном для них мире, — сопротивляться, найти в том, что ничтожно, силы для существования.
Тома встал и вернулся на улицу Фоли-Мерикур. И увидел мужчину с такой же фигурой, как у него, который поворачивал на улицу Оберкампф. Мужчине было лет сорок. А одет он был как молодой — в джинсы, куртку и кроссовки. Мода за те шесть лет, которые Отран провел в заточении, совершенно не изменилась. Отран дал ему пройти еще метров пятьдесят и пошел по следу. Мужчина остановился перед банкоматом.
В этот час улицы еще были пусты. Париж замер, готовясь к новому дню своей бурной жизни, как зверь или охотник перед прыжком из засады. В тусклом свете раннего утра несколько шоферов — развозчики товара — лениво ждали перед железными шторами своих магазинов. В кафе официанты с невеселым видом затягивались лучшей за весь день сигаретой, ожидая первых заказов на кофе и булочку с маслом или на стакан слабого белого вина. Меньше чем через час весь этот мир начнет дрожать, орать, визжать и надрываться на работе; все окунутся в суматоху дня и станут кружиться по извилинам этого огромного больного мозга.
Сорокалетний положил в бумажник деньги — толстую пачку. Официант в соседней пивной повернулся лицом к прилавку. Улица мгновенно опустела. Удачный момент для охотника! Отран прыгнул на этого человека и нанес ему резкий удар в основание черепа, в то место, где выступает наружу сонная артерия.
Двести евро!
Никто ничего не видел. Отран втащил мужчину в промежуток между автомобилем и фургоном «фольксваген», снял с него куртку и тенниску, стянул с ног кроссовки, засунул их в свой карман и убежал в сторону бульвара Ришар-Ленуар.
В этой артерии Парижа поток машин уже начинал увеличиваться. Железная кровь города постепенно растекалась по венам. Первые жители пригородов, приехавшие в Париж растрачивать свою жизнь, искали места для своих автомобилей. На центральной полосе бульвара Ришар-Ленуар Отран переоделся. Обувь сорокалетнего — почти новые кроссовки «Найк» — идеально подошла ему, а вот куртка и тенниска были немного велики.
В бумажнике нашлись еще две банкноты по двадцать евро и несколько проездных билетов. Отран забрал деньги и билеты, выбросил бумажник в кусты и исчез в дверях ближайшей станции метро.
И тут боль едва не сбила его с ног. Что-то гниет в его теле! Рука начала дрожать, и он не мог справиться с дрожью. Сердце опять забилось чаще. Тяжелые капли пота потекли по лбу. Отран укусил кулак, чтобы подавить ужасный крик, готовый вырваться из глубины его живота. Он мысленно проник в свои нервные клетки, нашел среди них исправные проводники и попытался восстановить поврежденные связи, но не смог. Ему показалось, что приступ продолжался целую вечность. Потом это закончилось — ушло, как на его родине мистраль уходит с приморских земель в море и загадочно исчезает там.
Он вышел из метро. Никаких видений или внутренних голосов. Судороги прекратились. Его организм еще прочен. Вереницы прохожих — глаза скошены вбок, нижняя губа печально отвисла — бежали рысью мимо африканских магазинов, которые пахли тростником, соленой рыбой и карри. Перед индийскими универмагами бородатые мужчины, собравшись группами, беседовали между собой и глазели на жизнь улицы. Лавируя между прохожими, пробегали дети со школьными ранцами, которые подпрыгивали у них на спинах. «Они, должно быть, опаздывают в школу», — подумал Тома, и это ему напомнило, как много времени он провел вдали от жизни — то в сумасшедших домах, то в тюрьмах.
