— Тогда скажи, как мне перестать любить тебя! — воскликнула Юлилла сквозь слезы. — Потому что я этого не знаю! Неужели ты думаешь, что я не старалась разлюбить тебя? Если бы только я смогла!.. Я молюсь, чтобы разлюбить тебя! Я жажду разлюбить! Но не могу. Я люблю тебя больше жизни!
Сулла вздохнул:
— Может быть, пора наконец повзрослеть. Ты до сих пор выглядишь и поступаешь, как подросток. И умом, и телом ты еще шестнадцатилетняя. Но ведь это не так, Юлилла. Тебе уже двадцать четыре. У тебя двое детей.
— Может быть, в шестнадцать лет я последний раз была счастлива, — сказала она, ладонями размазывая слезы.
— Если ты не была счастлива с шестнадцати лет, вряд ли в этом надо винить меня, — заметил Сулла.
— Ты ведь никогда ни в чем не виноват, да?
— Истинная правда, — ответил он высокомерно.
— А как же другие женщины?
— А что они?
— Ты оставил женщину в Галлии? В этом причина?
— Не женщину, — мягко поправил он. — Жену. И не в Галлии, а в Германии.
От изумления она так и разинула рот:
— Жену?
— Во всяком случае, согласно германским обычаям. И еще двух мальчиков-близнецов четырех месяцев от роду. — Он опустил веки, боль была слишком личная, чтобы позволить Юлилле увидеть ее. — Я очень по ней скучаю. Странно, да?
Юлилла закрыла рот, сглотнула.
— Та женщина… она так красива? — прошептала она. Его светлые глаза открылись. В них стояло удивление.
— Красивая? Германа? Нет, совсем нет. Она коренастая. Ей за тридцать. Даже и сотой доли твоей красоты в ней нет. Не белокурая — серая. И даже не дочь вождя. Просто варварка.
— Тогда почему?
Сулла покачал головой:
— Не знаю. Знаю только, что она мне очень нравилась.
— Что же есть в ней такого, чего нет у меня?
— У нее великолепная грудь, — пожав плечами, сказал Сулла. — Хотя я равнодушен к женской груди… Она много работала. Никогда не жаловалась. Никогда ничего от меня не ждала. Нет, не то. Лучше сказать, что она никогда не требовала от меня того, чего я не могу дать. — Он кивнул, улыбнулся с нескрываемой нежностью. — Да, думаю, это именно то. Она была самостоятельной и поэтому не навязывалась мне. Ты — словно камень у меня на шее. А Германа — это крылья на моих сандалиях.
Не сказав ни слова, Юлилла повернулась и вышла из таблиния. Сулла поднялся, подошел к двери и закрыл ее.
Но не успел Сулла достаточно успокоиться и привести в порядок свои мысли — ибо в это утро он уже вряд ли был в состоянии написать что-либо разумное, — как дверь опять отворилась.
На пороге появился управляющий — великолепная имитация неодушевленного бревна.
— К тебе посетитель, Луций Корнелий. Ты дома?
— Кто это?
— Я бы назвал тебе его имя, господин, если бы знал его, — ответил управляющий деревянным голосом. — Посетитель предпочел передать через меня послание: «От Скилакса Сулле — привет».
Лицо Суллы прояснилось, словно с зеркала сошли следы дыхания. Медленно стала проявляться улыбка. Один из старых друзей! Мим, комедиант, актер — из когорты его давних знакомых. Этот простофиля управляющий, которого купила Юлилла, конечно же не знает, кто это. Рабы Клитумны недостаточно хороши для Юлиллы.
— Пригласи же его!
Он узнал бы его всюду, в любое время. И все же как он изменился! Был мальчик — стал мужчина.
— Метробий! — воскликнул Сулла, поднимаясь. Бросил быстрый взгляд на дверь, чтобы убедиться, что она закрыта. Окна нараспашку, но это не имело значения — в доме Суллы установлено железное правило: никто не смеет стоять в колоннаде так, чтобы видеть в окно, что делается в кабинете Суллы.
«Ему, должно быть, уже двадцать два», — подумал Сулла. Высокий для грека. Длинная грива черных кудрей изящно уложена, как подобает мужчине. Там, где кожа на щеках и подбородке раньше была молочно-белой, появилась синева тщательно выбритой густой бороды. У него по-прежнему профиль Аполлона работы Праксителя. И та же двуполая гармония — мраморная раскрашенная статуя Никия, как живая, словно вот-вот шагнет с постамента… но остается на месте, храня тайны своего ремесла.
И вот тщательно охраняемая мраморная неподвижность раскололась. Метробий с любовью посмотрел на Суллу и протянул к нему руки.
Слезы выступили на глазах Суллы, губы задрожали. Когда Сулла огибал стол, то сильно ударился об угол, но даже не почувствовал боли. Он заключил Метробия в объятия, положил подбородок ему на плечо, обхватил руками его спину. И ощутил наконец-то, что вернулся из странствий домой. Поцелуй был бесподобен. Все понимающее сердце зашлось от счастья, искренность желания не вызывала сомнения. Все произошло само собой.
— Мой мальчик, мой красивый мальчик! — прошептал Сулла и заплакал от благодарности, что хоть что-то в его жизни не изменилось.
