В результате разразился скандал — такой ожесточенный и язвительный, что дети заплакали, рабы разбежались, а Сулла заперся в кабинете, проклиная всех женщин на свете. Из того, что ему удалось разобрать из их воплей, он понял: предмет ссоры не нов, и ссора эта — не первая. «Дети совсем заброшены! — кричала Марсия, да так громко, что ее слышно было у храма Великой Матери. — Что ты за мать, если не обращаешь на них внимания!» Юлилла в ответ визжала так, что слышно было аж в Большом цирке: «Ты украла любовь моих детей, так что же теперь ждешь?»
Эта битва длилась дольше любой словесной перепалки — еще один знак, решил Сулла, что тема и аргументация тщательно разработаны в многочисленных предшествующих стычках. Казалось, обе повторяют текст, заранее выученный наизусть. Ссора завершилась в атрии, как раз у дверей кабинета Суллы. Марсия сообщила Юлилле, что берет детей и няню на прогулку, гулять они будут долго, она не знает, когда они вернутся, но Юлилле к их возвращению лучше быть трезвой.
Заткнув уши, чтобы не слышать рыданий детей, которые умоляли маму и бабушку помириться, Сулла постарался направить свои мысли в другое русло. Какие хорошие у него дети! После такой долгой разлуки он очень рад был снова их увидеть. Корнелии Сулле шел уже шестой год, а маленькому Луцию Сулле было четыре. Еще малыши, но все же достаточно большие, чтобы страдать. Он слишком хорошо знал это по собственному детству, схороненному в глубине души.
Если и находилось какое-то оправдание тому, что Сулла покинул своих германских близнецов, так это то обстоятельство, что они еще были младенцами, еще даже головок не держали, лишь пускали пузыри. Расстаться с римскими детьми будет куда труднее, потому что они уже были людьми. Он испытывал к ним сильную жалость. И любил он их сильно. Это было совсем другое чувство, не такое, как он испытывал к мужчине или к женщине. Бескорыстное и чистое, неиспорченное и всепоглощающее.
Дверь кабинета распахнулась. Юлилла ворвалась в комнату как вихрь, со сжатыми кулаками, с лицом, побагровевшим от злости. И от вина.
— Ты слышал это? — закричала она.
Сулла отложил перо.
— Как я мог не слышать? Весь Палатин в курсе, — устало ответил он.
— Старая дура! От этой высохшей мумии только одни неприятности! Как она смеет упрекать меня, что мои дети заброшены?
«Что же мне делать? — спрашивал себя Сулла. — Почему я терплю ее? Почему бы мне не достать ту маленькую коробочку пизанского литья с белым порошком и не сыпать ей в вино, пока у нее не выпадут все зубы, пока язык не свернется в кольцо, а груди не распухнут и не лопнут? Почему бы не поискать симпатичный дуб, не набрать под ним безобидных на вид грибов и не скормить ей, пока из всех пор ее тела не начнет сочиться кровь? Почему бы мне не подарить ей поцелуя, которого она так жаждет, и не сломать ее тощую, противную шею? Скольких людей убил я мечом, кинжалом, стрелой, ядом, камнем, топором, палкой, ремнем, руками! Что в ней такого, чего бы не было в других?»
Конечно, он сразу нашел ответ. Юлилла дала ему его мечту. Юлилла дала ему удачу. И еще — она была римской патрицианкой, одной с ним крови. Скорее он убьет Герману.
Ну что ж, словами ее не убьешь, эту жилистую римскую матрону, поэтому говорить-то он мог:
— Ты действительно пренебрегаешь детьми. Поэтому я пригласил твою мать пожить здесь.
Она театрально ахнула, поперхнулась, схватилась руками за горло:
— О-о-о! Как ты смеешь? Я никогда не пренебрегала детьми, никогда!
— Чушь. Ты нисколько не заботилась о них, — повторил он так же устало, терпеливо. Казалось, едва лишь перешагнув порог дома, он тотчас взял за правило говорить с ней таким тоном. — Единственное, что тебя заботит, — это кувшин с вином.
— Кто может меня упрекнуть? — спросила она, опустив руки. — Кто может с чистой совестью упрекнуть меня? Я вышла замуж за человека, который меня не хочет, который не может даже возбудиться в одной постели со мной, хотя я стараюсь до ломоты в челюстях!
— Если мы собираемся вдаваться в подробности, тогда закрой дверь, пожалуйста.
— Зачем? Чтобы наши драгоценные слуги не услышали? Какой же ты грязный лицемер, Сулла! И кому надо стыдиться, тебе или мне? Почему тебе — никогда? Твоя репутация любовника широко известна в этом городе, поэтому я не могу назвать тебя импотентом. К несчастью! Это только меня ты не хочешь! Меня! Твою собственную жену! А я даже никогда не взглянула на другого мужчину — и какая же благодарность мне за это? Тебя не было два года! Ты холоден, как лед, когда я готова взорваться! — Из огромных впалых желтых глаз хлынули слезы. — Что я такого сделала? Почему ты даже не хочешь меня? О Сулла, посмотри на меня с любовью, дотронься до меня любящими руками, и до конца моей жизни я больше не возьму в рот ни капли вина! Неужто можно любить так, как люблю я, и в ответ не получить даже искорки чувства?
— Возможно, в этом-то и заключается проблема, — сказал он отвлеченно. — Мне не нравится, когда меня любят слишком сильно. Это неправильно. В принципе, это даже вредно для здоровья.
