– Я первым выскочил к нему навстречу и завопил что-то вроде того, что он все забыл. Тьфу! У меня в горле так и пересохло, язык прилип к гортани – я просто видел, как у него на кончике языка вертится приказание утопить меня в Тибре. Потом он увидел Квинта Цецилия Метелла и тут же изменил свои намерения. Ну и ну! Что за актер! Думаю, все, кроме Публия Рутилия, поверили, что он действительно позабыл, во что одет.
– Благодарю тебя за все, Луций Корнелий, – сказала Юлия.
– Не стоит, – отозвался он совершенно искренне.
– Еще горячего вина?
– Да, спасибо.
К вину Юлия принесла маленькие свежие булочки:
– Вот, только что из печи. На дрожжах, с колбасой. Очень вкусные. Мы все время готовим их для маленького Мария. Мальчик как раз в таком возрасте, когда не хочет есть того, что положено.
– А мои двое сорванцов лопают все, что только ни положи перед ними, – сказал Сулла, и лицо его засияло. – О, Юлия, они замечательные! Я никогда не понимал, как что-нибудь живое может быть таким… таким… идеальным!
– Я сама их очень люблю.
– Хотел бы я, чтобы и Юлилла их любила… – начал Сулла и замолчал. Лицо его омрачилось, потемнело.
– Знаю, – мягко отозвалась сестра Юлиллы.
– Что с ней происходит? Ты это понимаешь?
– Думаю, мы слишком избаловали ее. Ты ведь знаешь, наши отец с матерью не хотели четвертого ребенка. У них уже было два мальчика. Против моего рождения они не возражали, но на девочке решили покончить. Известие о грядущем рождении Юлиллы вызвало у них настоящий шок. Мы тогда были очень бедны. Так что, когда Юлилла немного подросла, все стали жалеть ее. Мне кажется, она всегда служила живым укором. Особенно отцу и матери: они ведь не хотели ее рождения. Что бы она ни натворила, ей все прощалось. Когда у нее заводились деньги, она легко тратила их на пустяки. Думаю, недостаток заключался именно в этом, и мы не помогли ей избавиться от него. Мы не воспитывали в ней терпения и выдержки. Юлилла всегда считала себя самой важной персоной во всем мироздании, она становилась эгоистичной, эгоцентричной, готовой прощать себе любые выходки. Мы все виноваты в этом несчастье. А теперь бедная Юлилла страдает.
– Она слишком много пьет.
– Знаю.
– Совсем не заботится о детях.
На глазах Юлии выступили слезы.
– И это я знаю.
– Что я могу сделать?
– Разве что расторгнуть этот брак, – произнесла Юлия, и слезы потекли по ее щекам.
Сулла развел руками. К его пальцам прилипли крошки.
– Как мне заниматься расторжением брака, если я немедленно уезжаю из Рима – воевать против германцев? И, кроме того, она мать моих детей. Я на самом деле любил ее, насколько вообще способен любить.
– Что ты такое говоришь, Луций Корнелий! Когда ты любишь – ты любишь! Как можно любить кого-то больше или меньше?
Сообразив, что сказал слишком много, Сулла прикусил язык.
– Я с детства не знал любви и не учился этому искусству, – произнес он, как будто извиняясь. – Я больше не люблю ее. На самом деле я ее ненавижу. Но она мать моей дочери и моего сына. И пока я не вернусь с войны против германцев, она все, что у них есть. Если я с ней разведусь, она что-нибудь вытворит в своем духе – эдакое театральное: сойдет с ума, покончит с собой, или сопьется, или учинит еще что-нибудь подобное.
– Да, ты прав. В разводе она может навредить детям куда больше. – Юлия вздохнула, вытерла мокрые глаза. – В нашей семье сейчас две женщины, которые вызывают беспокойство. Могу я предложить тебе другое решение?
– Да, конечно.
– Хорошо. Вторая – моя мать. Она несчастна, живя с моим братом Секстом, его женой и их сыном. Главное противоречие – между моей невесткой Клавдией и мамой. В основном потому, что она привыкла быть в доме хозяйкой. Они постоянно ссорятся между собой. Все Клавдии самодуры и властолюбивы и с презрением относятся к древним женским добродетелям, которые столь дороги моей матери. – Юлия всхлипнула, решительно тряхнула головой.
Сулла усиленно делал вид, будто понимает всю эту женскую логику.
– После смерти отца мама изменилась. Не думаю, что кто-нибудь из нас сознавал, какая прочная связь существовала между ними, как сильно она привыкла полагаться на его мудрость, на его советы. Теперь она становится своенравной и нервной, капризной, придирчивой. Гай Марий, увидев, какая неприятная складывается обстановка, предложил купить для мамы виллу на берегу моря, чтобы бедный Секст пожил в покое. Но она набросилась на него, как кошка, заявила, что знает: таким образом от нее просто хотят избавиться. И пусть, мол, ее считают клятвопреступницей, если она уйдет из своего дома!
– Ты хочешь, чтобы я пригласил Марцию жить со мной и Юлиллой? – спросил Сулла. – А почему она должна согласиться, коль скоро отказалась от виллы у моря?
– Да потому, что она знала: Гай Марий хочет от нее отделаться. И не собиралась доставлять своим переездом радость жене бедного Секста, – призналась Юлия откровенно. – Ты и Юлилла – совсем другое дело. Она будет жить совсем рядом – это во-первых. А во-вторых, она будет нужна. Полезна. И сможет приглядеть за младшей дочерью.
