Я проводил ее до номера, у двери она обняла меня, положила голову мне на плечо и прошептала на ухо, что сдержит обещание, которое по моей просьбе дала мне в Лондоне. Она меня не поцеловала.
Я ненавижу проводы. Вечер перед отъездом и так всегда печален, а потому не стоит добавлять к нему утреннюю порцию грусти. Я спозаранку вышел из отеля, подсунув под дверь Кейры записку. Помню, я написал ей, что стал причиной ее проблем и это меня огорчает. Что, надеюсь, ей скоро удастся вернуться к той жизни, которую она так отважно строит своими руками. Я признавал, что поступил как эгоист, и, покаявшись в своих ошибках, сообщал, что мне неизвестно мое будущее, но я уже совершил одно важнейшее открытие: рядом с ней я чувствую себя счастливым. Я подозревал, что мое послание довольно сумбурно и не слишком изящно, и моя рука не раз застывала над листом бумаги, прежде чем писать дальше. Но какое это имело значение? Главное, чтобы слова были искренними.
В аэропорту толпился народ, словно вся Африка в одночасье куда-то собралась. На мой рейс выстроилась нескончаемая очередь. Мне пришлось долго ждать, прежде чем я очутился в салоне и занял место в последнем ряду. Пассажирская дверь уже закрывалась, и я подумал: не лучше ли было отправиться в Лондон, положив конец всей этой истории, которая могла оказаться просто химерой. Стюардесса объявила, что рейс немного задерживается, но не объяснила, по какой причине.
И вдруг в проходе, где суетились пассажиры, запихивая сумки в багажные ящики, появилась Кейра с рюкзаком больше ее самой. Она поговорила с моим соседом, он охотно поменялся с ней местами, и она, вздохнув, уселась рядом со мной.
— Две недели, ты меня слышишь, — проговорила она, пристегиваясь, — ровно через две недели, где бы мы ни находились, ты посадишь меня в самолет до Аддис-Абебы. Обещаешь?
Я пообещал.
Две недели, чтобы раскрыть тайну кулона, две недели, чтобы собрать воедино то, что разделяют четыреста миллионов лет, — такое обещание сдержать невозможно, но это не важно; самолет набирал скорость, Кейра сидела рядом, повернувшись лицом к иллюминатору и закрыв глаза; об этих двух неделях я еще вчера не мог и мечтать. За восемь часов полета она ни разу не упомянула о моей записке — впрочем, и потом тоже.
До Небры нам еще предстояло проехать триста двадцать километров. Хотя я едва соображал от усталости после долгого путешествия, мне пришло в голову арендовать автомобиль, и я надеялся, что мы доберемся до цели к концу дня.
Ни я, ни Кейра не предполагали, что этот крохотный провинциальный городок окажется таким оживленным. Место, рядом с которым из земли извлекли диск с изображением звездного неба, превратилось в туристический центр. Посреди равнины возвышалась довольно внушительного вида башенка из бетона. От основания этого сооружения, наклоненного наподобие Пизанской башни, шли по земле две линии, отмечавшие положение Солнца во время зимнего и летнего солнцестояния. В комплекс входило еще одно здание — громоздкая постройка из дерева и стекла на вершине холма, изрядно портившая пейзаж.
Знакомство с экспозицией, посвященной диску из Небры, ничего интересного нам не принесло. В нескольких километрах оттуда находился сам городок с мощеными улочками и прелестными фасадами; в нем чувствовался подлинный дух старины — особенно если не замечать витрины магазинчиков, предлагавших майки, посуду и всякую всячину с изображением знаменитого диска.
— А не организовать ли мне раскопки в парке Астерикс?[14] — заметила Кейра.
Я подошел к хозяину гостиницы, который только что выдал нам ключ от последнего свободного номера. После того как я сообщил ему о наших научных званиях и заслугах, он поддался на мои уговоры и пообещал устроить нам встречу с хранителем археологического музея Небры.
Лубянская площадь — странное место: с одной стороны на ней стоит огромное розоватое здание ФСБ, с другой — Детский мир, дворец, населенный игрушками.
