«Поздравляю первым уроком. Желаю счастья.
Логов схватился за голову:
«Они поздравляют меня! С чем? Если б они знали!..»
Вдруг кто-то сильно застучал в наружную дверь. Митревна поспешила в сени.
— Виктор Петрович здесь живут? — спросил с улицы женский голос.
— Здеся.
В переднюю вошла школьная уборщица.
— Здрас-сьте в вашей хате! — проговорила она, протягивая учителю какой-то сверток. — Вот вам Ольга Васильевна велели передать.
Виктор Петрович взял загадочный пакет, поблагодарил и вернулся в свою комнату.
«Что это может быть? — недоумевал он, стараясь прощупать сквозь газету завернутый предмет. — Книга или толстая тетрадь? Ну, конечно, книга: Елена Кононенко, «Мы и дети». Интересно!»
Логов перелистал несколько страниц, потом вернулся к началу и на внутренней стороне обложки увидел надпись:
«Юному коллеге по школе Виктору Петровичу Логову.
Никогда не отчаивайтесь, друг мой! Помните: чем труднее борьба, тем радостнее и значительнее победа. Эта книга подтвердит мою мысль.
Во-первых, обратите внимание на очерк «Два письма».
Учитель задумчиво улыбнулся:
«Милый, славный вы человек, Ольга Васильевна!»
Логов просмотрел оглавление и нашел указанный очерк. Перед ним письмо такой же, как он, молодой учительницы Маши, и в письме почти те же, что и у него, мысли и чувства. Маша признается своей любимой учительнице Лидии Прокофьевне в первых своих неудачах, тревогах и сомнениях. Она думает, что ребята ее не любят и желают ей только зла, что из нее никогда не получится настоящий педагог, что напрасно избрала она эту профессию и тому подобное.
И вот ответ старой учительницы. Он адресован как будто не Маше, а ему, Логову, и написан не Лидией Прокофьевной, а Ольгой Васильевной:
«…Друг мой, выбрось из головы мысли о том, что ты не способна к педагогической работе. Знаю я тебя: педагог из тебя получится хороший. Нет большего счастья на земле, чем наш тяжелый учительский труд!
Ты огорчаешься, что ребята насмешничают? Да ведь не от злого сердца они — от глупости детской.
Все наладится у тебя. Ребята, которые кажутся такими жестокими, — народ добрый, честный. Тебе хорошо будет с ними.
Держи себя спокойней, вольней, солидней. Не теряй спокойствия. Как бы у тебя на душе ни клокотало, держи себя в руках, не выдавай себя. Ребята хитрущие, заметят, если на тебя впечатление произвела их выходка».
— Так вот оно что! — воскликнул учитель. — Значит, все это не так страшно! А я-то, дурень!.. Ведь и Василий Борисович нам говорил: «Трудности для того и существуют, чтобы их преодолевать!»
Просветлевший и ободренный, Виктор Петрович вышел на улицу. Было уже совсем темно, только окна домов блестели во мраке. И вдруг разом от края до края города вскипел электрический разлив, отхлынул раз-другой и засиял и заискрился в отдаленных поселках.
Насвистывая какой-то бойкий мотив, Логов широко зашагал по дороге…
— Виктор Петрович, зайдите ко мне, — говорил через несколько дней директор, направляясь в кабинет. — Ну, как дела? Любимцы ваши не пришли?
— Ох, эти любимцы, Иван Федорович! Нет, не пришли. Я к ним третий раз ребят посылаю. Их и дома нет. Пропали куда-то! Вы знаете, Иван Федорович, они ведь не только летом, а и зимой неделями дома не бывают. Значит, у них есть какое-то убежище. Только не представляю где.
— Верно, и в прошлом году зимой они так же вот набедокурили и скрылись. Да, загадочная история. Ну, а что вы с ними думаете делать? Может… исключить? — Директор хитро сощурился и забарабанил пальцами по столу.
— Исключить? Конечно, такой поступок требует самого строгого наказания, но исключать… Знаете, Иван Федорович, это линия наименьшего сопротивления, это признание нашего собственного бессилия! Извините, но получается так.
— Что же вы предлагаете?
— Что я предлагаю? — Виктор Петрович с решительным видом поправил очки. — А вот что: нужно объявить им строгий выговор с последним предупреждением.
— Ах, как страшно!
— Снизить им оценку по поведению.
— Да, это их убьет.
— Разобрать их поступок на общешкольном собрании.
— Пожалуй.
