Я присел на корточки и положил ему руку на плечо. Мужчина средних лет, возможно, чуть ближе к сорока годам. Худощавый, чумазый. Темные сальные волосы. Кожа загорелая явно от постоянной работы в поле. Он вздрогнул, когда я коснулся его, словно зверь, познавший лишь побои.
— Как тебя зовут? — спросил я самым спокойным голосом.
— В… Василь, — ответил мужчина, заикаясь, и поднял голову. Серые, почти бесцветные глаза. Я видел в них отражение своего лица.
Я встал и протянул ему руку.
— Поднимайся.
Василь смотрел на меня с непониманием, как я три минуты назад на них. Потом его взгляд опустился на мою протянутую ладонь, отчего редкие брови крестьянина поднялись ещё выше.
— Вставай, — повторил я и слегка покачал рукой, намекая, чтобы он за неё взялся.
Василь протянул дрожащую руку. Осторожно, словно боялся обжечься, он коснулся моей ладони, а затем ухватился за неё всеми пятью пальцами. Несмотря на свою внешнюю слабость и измождённость — хватка у него оказалась железной.
Я дёрнул Василия на себя, помогая подняться с земли, после чего стряхнул с его плеча пыль и песок, что налипли, пока он кланялся.
— Слушайте, — сказал я строго. — Здесь никто никого бить не собирается. Ясно?
— Да, Господин барон, — робко ответил Василь, переминаясь с ноги на ногу.
Я окинул взглядом застывших людей, смотревших на нас с испугом.
Супруга Василия тем временем осела на землю, прислонившись плечом к телеге, побледневшая до воскового оттенка.
— Помогите ей, — скомандовал я женщинам, стоявшим возле неё. — Дайте воды и пусть не берётся ни за что тяжёлое, а лучше отведите отдохнуть, — я повернулся к Василию. — Что с ней?
Мужчина замялся, словно ему было неловко говорить со мной или выносить семейные тайны на публику.
— Не знаю, Ваше благородие. Долго болела, постоянно кашляла и жаловалась на боль в груди. Горела от температуры денно и нощно. Наша бабка-знахарка ей какие-то припарки прикладывала и отвары всякие пить заставляла, пока эта гадость из неё не вышла.
Ясно. Подхватила бронхит из-за ослабленной иммунной системы, который перешёл в пневмонию и начал губить женщину. Когда разберусь со своей головой — нужно будет поискать старые медицинские книги и узнать о добыче пенициллина. Но до этого ещё очень далеко.
Я кивнул Василию и похлопал по плечу.
— Главное, что она жива, верно?
Он активно закивал головой.
— Да, барин, правду говорите. Конечно, главное.
— Вот и хорошо. Ступай, разгружайте телеги, мы с Михайловичем эту закончим. И посмотри что там в мешке было. Всё, что целое — оставь, а если в труху, то выкинь.
Он низко поклонился и стал пятиться к своим соплеменникам.
— Спасибо, — повторял он многократно. — Спасибоспасибоспасибо.
Я повернулся и подошёл к повозке, с которой успел снять только один мешок и осмотрел. В голове снова возникла неприятная боль, сводящая с ума. Я взялся рукой за борт и удержал равновесие на всякий случай, вдруг ноги подкосятся. Но обошлось.
Андрей Михайлович был тут как тут.
— Ты в порядке, Саш?
— Да, — отозвался я. — Все нормально. Поможешь разгрузить?
Он молча кивнул, взявшись обеими руками за края мешка. Я взялся за противоположные и на счёт «раз-два» мы стянули его на землю. Судя по сыпучести это была какая-то крупа. Наверное съедобная, а не на посадку.
— Михалыч, — обратился я к кузнецу вполголоса. — Объясни мне их поведение?
Кузнец, обтерев руки о штаны, посмотрел на меня и проследил за взглядом. Крестьяне, как и раньше, выглядели настороженно и угрюмо. Смотрели на нас, словно мы и вправду прибыли с другой планеты. Или из тёмного леса.
Я не особо разбирался в их мыслях, поэтому даже не пытался вникать в причины такого поведения. Хотя, так как нам жить вместе, то придётся залезть в душу к каждому и выяснить, что за скелеты спрятаны в их шкафах.
— С непривычки, наверное, — ответил Михалыч. — Привыкнут. Для нашего человека покидать стены защищенного города не самое частое явление, знаешь ли. Да и вообще удаляться от столицы.
— Понимаю. Но человек такое существо, что ко всему привыкнуть может. К смене обстановки в том числе. Но неужто так по городу убиваются?
Я поймал себя на мысли, что, если это правда, то поражаюсь силе привязанности этих людей к месту. Хотя, сам я был из другой эпохи, где привязанность к месту и земле уже давно утратила свою значимость, уступив место технологическому прогрессу, мобильности и свободе.
«А они тут вон, как по месту горюют», — с недоумением подумал я, наблюдая за потухшими взглядами и понурыми головами.
Хотя внутри себя я понимал, что дело не в привязанности к месту, а в чём-то другом. Терзало крестьян нечто более глубокое.
— Андрей Михайлович, — спросил я, — а почему, когда я с монархом про Хмарское упомянул, то все так недовольно скорчились, словно им навоз предложили лежалый пожевать вместо завтрака?
Я не стеснялся выражаться при кузнеце. Он и сам был тот ещё матершинник, когда мы вместе трудились у горна.
— Та… — отмахнулся старик, берясь за край очередного мешка. — Слухи одни. Говорят, будто барина того из дома выживали силой.
