Я много думал в эти дни. О произошедшем в Старом Городе. О своей силе, вырвавшейся наружу. Это было пугающе и… пьяняще одновременно. Контроль. Вот чего мне не хватало. Я мог генерировать колоссальную энергию, но не мог ей управлять. Это было похоже на владение ядерной бомбой без инструкции и кнопки детонатора — опасно и непредсказуемо. Руна внутри меня, тот камень в сознании — он отзывался, он давал силу, но требовал чего-то взамен. Чего? Концентрации? Воли? Или чего-то большего?
Маргарита по-прежнему оберегала нас, скрывая ментальным заслоном от любопытных глаз на тот случай, если троица еретиков решит пуститься за нами следом и попробовать найти хоть кого-то из нас.
Она заметно уставала, бледнела, но держалась стойко, лишь иногда просила меня приобнять ее покрепче, чтобы «заземлиться», как она выражалась. Не буду лгать, эти моменты близости, пусть и вынужденной, были… приятными. От нее пахло травами, лесом и чем-то неуловимо женственным, несмотря на дорожную пыль и усталость.
И вот, на исходе третьего дня, когда силы были уже на пределе, а надежда начала таять, мы увидели его — знакомый силуэт Хмарского. Покосившийся забор уже заменили на новый, крепкий частокол. Крыша господского дома блестела новенькой черепицей — кровельщики, присланные царем, явно не сидели сложа руки. Из трубы кузницы вился знакомый дымок — Михалыч был на своем посту.
Нас заметили издалека. Василь выбежал первым, спотыкаясь и размахивая руками. Его лицо, обычно хмурое и озабоченное, сейчас светилось неподдельной радостью. Увидев телегу со спасенными, он осекся, снял шапку и торопливо перекрестился. Вера в чудо, такая простая и искренняя, была написана на его лице.
— Барин! Александр Иванович! Родные! — голос его дрожал. — Живы! Все живы! Господи, слава Тебе!
Он бросился помогать мне слезать с лошади, его руки тряслись от волнения. Подошел Андрей Михайлович. Его лицо, обычно суровое, сейчас смягчилось. Он не стал говорить лишних слов, лишь крепко, по-медвежьи, стиснул меня в объятиях, отчего у меня захрустели кости.
— Вернулся, — пророкотал он, и в этом простом слове было столько всего — и облегчение, и гордость, и отеческая забота. — А мы уж тут места себе не находили. Думали, гадали…
Даже Скворцов, вышедший из дома и опиравшийся на свой неизменный посох, позволил себе легкую улыбку, едва заметную в уголках губ. Его пронзительные синие глаза изучали меня, словно пытаясь проникнуть в самую душу, прочесть все, что я пережил.
— Трудный путь вы избрали, барон, — произнес он своим тихим, но веским голосом. — И опасный. Но цель оправдала средства. Рад видеть вас в добром здравии. И ваших спутников тоже, — добавил он, кивнув в сторону хламников, которые уже помогали выносить из телеги своих обессилевших товарищей.
Началась суета. Женщины выбежали из дома, ахая и охая, причитая над истощенными телами спасенных. Их тут же унесли внутрь, уложили на импровизированные лежанки, стали обтирать влажными тряпками, поить теплыми отварами. Иша немедленно приступила к своим обязанностям полевого лекаря, осматривая каждого, накладывая припарки, шепча какие-то свои, только ей известные, заклинания или просто успокаивающие слова.
Вечерний ужин прошел в атмосфере тихой радости и глубокой усталости. Мы сидели за длинным столом, который теперь стоял не во дворе, а в большой зале на первом этаже — ее успели привести в порядок. Отремонтировали пол, застеклили окна, даже повесили на стены какие-то грубоватые, но чистые гобелены. Горели свечи в подсвечниках, создавая уют. На столе дымилась похлебка из свежей зайчатины и свежеиспеченный хлеб — Михалыч, оказывается, успел наладить и печь.
Я рассказал о нашем походе. Кратко, без пафоса и ужасающих подробностей. О том, как решили рискнуть и вернуться за повозкой в тот городок. О том, как нашли ее целой, а припасы — нетронутыми. О том, как тяжело было везти обессилевших людей, но как мы справились, поддерживая друг друга. Я умолчал о битве с Цепешем, о своей огненной ярости, об истинной природе кристалла и о Хозяине Леса. Не время и не место было для таких откровений. Главное — результат.
— И вот, — я кивнул на Маргариту, которая сидела рядом со Скворцовым, закутанная в теплое одеяло, и с аппетитом уплетала похлебку, — племянница государя, Маргарита Долгорукова, спасена и скоро отправится домой. Ее, — я посмотрел на Скворцова, — и Ивана брата, Митю, нужно будет показать лекарям. Остальные, кажется, приходят в себя, но наблюдение им не повредит.
Скворцов задумчиво кивнул, отхлебнув из своей чашки.
— Я осмотрю их завтра, барон. Мои методы могут оказаться действеннее городских костоправов.
— Был бы признателен, мэтр, — искренне поблагодарил я.
Затем, немного помолчав, я обвел взглядом всех присутствующих. Усталые, но живые лица моих людей — и крестьян, и хламников. Теперь они все были моими людьми.
