Первый нехороший человек полностью

Кажется, поначалу мое позволение его сковало, но через минуту он пробился к новой разновидности плача, которая ему явно нравилась: то был плач ребенка, маленького мальчика, который не в силах переводить дух, не владеет собой, и его никак не утешить. Но я его утешала – говорила «тш-ш-шш» и «очень хорошо, выпустите все это» – и то, и другое, похоже, оказались как раз нужным, они позволяли ему плакать сильнее. Я по-настоящему чувствовала, что участвую, словно помогала ему добраться куда-то, где он всегда хотел оказаться, и плакал он благодарно и ошарашенно. Получалось действительно невероятно – если вдуматься, а на это, пока истекали минуты, времени мне хватало. Я поглядывала на занавески в собственном доме и надеялась, что Кли там сейчас ничего не крушит. Я сомневалась, плакал ли столько хоть один мужчина хоть однажды – или даже взрослая женщина. Мы, вероятно, поменяемся ролями когда-нибудь далее, и он поведет меня сквозь мой великий плач. Я представляла, как он нежно убалтывает меня до влажных слез – облегчение будет неимоверным. «Ты красивая», – скажет он, касаясь моей заплаканной щеки и прижимая мою руку к своим штанам спереди. После небольшой возни автомобильное сидение оказалось почти плоским; его плач обновился, а я тихонько расстегнула брюки и сунула туда руку. Мы высморкаемся и снимем с себя одежду – но лишь ту, которую нужно. К примеру, я бы оставила на себе блузку и носки – или даже туфли, и Филлип тоже. Мы бы полностью сняли брюки и трусы, но не стали бы их сворачивать, потому что потом пришлось бы их разворачивать, чтобы надеть. Мы бы разложили бы их на полу так, чтобы потом надеть было легко. Мы бы легли рядом на кровати, обнимались бы и целовались, долго, Филлип забрался бы на меня и ввел пенис мне между ног, а затем тихим властным голосом прошептал бы: «Думай свою штуку». Я бы улыбнулась, благодарная за разрешение уйти в себя, и закрыла бы глаза – переместилась бы в очень похожую комнату, где на полу разложены брюки, Филлип – на мне и внутри меня. Тихим властным голосом он говорит: «Думай свою штуку», – и меня затопляет благодарностью и облегчением, даже больше, чем в предыдущий раз. Я закрываю глаза и вновь оказываюсь в похожей комнате – греза внутри грезы, и все продолжалось бы вот так, с возрастающей страстью, пока я не оказалась бы так далеко внутри себя, что дальше уже никак. Всё. Вот она, моя штука, штука, которую мне нравится думать во время полового акта или мастурбации. Она заканчивается внезапным узлом у меня в промежности, а затем наступает очень расслабляющая усталость.

Я застегнула брюки, а он тем временем начал замедляться, пытаться перевести дух. Несколько раз высморкался. Я сказала:

– Ну вот, все и ладно. – Из-за этого он еще немного поплакал – может, просто вежливо приняв во внимание мои слова.

– Очень, очень приятно было.

– Да, – согласилась я. – Невероятно.

– Удивительно. Обычно у меня не получается хорошенько плакать в присутствии других людей. С вами по-другому.

– Чувствуете, будто мы знакомы дольше, чем на самом деле?

– Вроде того.

Я могла бы ему сказать, а могла бы и нет. Решила сказать.

– Может, тому есть причина, – отважилась я.

– Хорошо. – Он вновь высморкался.

– Знаете, какая?

– Намекните.

– Намекнуть. Так… на самом деле, не могу. В этом нет мелочей, тут все сплошь большое.

Я глубоко вдохнула и закрыла глаза.

– Я вижу скалистую тундру и фигуру на корточках, с обезьяньими чертами, похожую на меня. Она смастерила кошель из животных потрохов и дает ее своему самцу – сильному, косматому предчеловеку, очень похожему на вас. Он шарит толстым пальцем в кошеле и извлекает пестрый камешек. Ее подарок ему. Улавливаете, к чему это я?

– Более-менее? Насколько я понимаю, вы рассказываете о пещерных людях, похожих на нас.

– Они и есть мы.

– Ага, не был уверен – хорошо. Реинкарнация?

– Я с этим словом не соотношусь.

– Нет, верно, я тоже.

– Но конечно же. Я вижу нас и в средневековье – мы в долгополых плащах, тесно прижимаемся друг к другу. Вижу нас обоих в коронах. Вижу нас в сороковые.

– 1940-х?

– Да.

– Я родился в 48-м.

– Все сходится – потому что я вижу нас в сороковых очень старой парой. Вероятно, то была жизнь как раз перед этой. – Я умолкла. Много сказала. Слишком много? Все зависело от того, что дальше скажет он. Он откашлялся, а затем притих. Может, ничего не скажет, а хуже мужчины поступать не способны.

– Что же вынуждает нас возвращаться? – спросил он тихо.

Я улыбнулась в трубку. До чего же поразительный вопрос. Сейчас, в тепле машины, с не имеющим ответа вопросом передо мной – возможно, это мое любимое мгновение за все мои жизни.

– Не знаю, – прошептала я. Молча оперлась головой о руль, и мы поплыли во времени, безмолвные, вместе.

– Что у вас в пятницу с ужином, Шерил? Я готов исповедаться.

Остаток недели проскользнул мимо. Все было великолепно, я всех простила, даже Кли – хоть и не в лицо. Она юна! За стоячим обедом в служебной кухне Джим уверил меня, что молодежь в наше время гораздо демонстративнее телесно, чем когда-то были мы; взять его племянницу – очень телесная девушка.