Первый нехороший человек полностью

Быстро попасть в «Ралфз» можно было только бегом. Безотлагательность возникла прежде автомобилей – я должна была сама прорываться сквозь пространство, грудь вперед, волосы плещут сзади. Любой водитель, завидев меня, думал: Она спасает свою жизнь, она умрет, если не добежит, – и они не ошибались. Хотя «Ралфз» оказался несколько дальше пешком, чем я предполагала, а дождь сгущался. Одежда на мне отяжелела от воды, лицо омывало вновь и вновь. Каждый водитель, проезжая мимо, думал: Это исполинская крыса или какое-нибудь еще мокрое, трусливое животное, голод отнял у него последнее достоинство. И они не ошибались.

Шагая по продуктовому магазину, я распугивала людей – чудище, чья гротескность в том, до чего она мокра. У кассиров отвисали челюсти, а человек за прилавком в кулинарии уронил рыбину. Я прошлепала вдоль рядов, высматривая, высматривая. Тощий рыжий мальчик-упаковщик понимающе улыбнулся и указал на ряд № 15.

Ко мне была повернута ее спина.

Она выгружала приправы с поддона на полку. Желтые горчицы в остроконечных шляпках, по четыре за раз. Он устало обернулась: Какой еще мужчина на меня смотрит? – думала она. Но это не мужчина.

Голова, автоматически дрогнув, дернулась назад. Словно увидеть мать в школе.

– Что вы здесь делаете?

Я пригладила пальцами капавшие водой волосы и собралась. На этот миг у меня планов не было: она просто должна была понять, что я все знаю – я тоже в это вступила. Мы играли в игру – во взрослую игру. Я улыбнулась и пару раз вскинула брови. Рот у нее прокис – до нее не доходило.

– Я знаю, – сказала я, – что происходит. – И на случай, если что-то оставалось непонятным, перевела палец с себя на нее, пару раз.

Она сердито вспыхнула и быстро оглянулась назад и по сторонам, затем вернулась к своим горчицам и принялась вбивать их в полку. До нее дошло.

Дождь прекратился. Идя домой, я обсохла и сделалась выше. Каждый водитель, проезжавший мимо, думал: А теперь вот человек, который либо только что завершил что-то, либо его повысили, либо он выиграл приз. И они не ошибались.

Когда она явилась домой, я мыла посуду. Вода у меня бежала очень тихо, чтобы мне было слышно, когда она придет. Включила телевизор. Все делает как обычно. Пришла в кухню, взяла свою еду, встала позади меня, глядя, как еда кружится, а затем съела ее на диване. Внезапно мне подумалось, что ничего и не происходит. Я такое проделывала и раньше. Добавляла осмысленные слои тому, что много-много раз до этого было бессмысленным. Глупо думать, будто Филлип до сих пор трет Кирстен джинсы. Он уже стащил их и прекрасно разобрался без моего благословения. Я дала воде бежать мне по рукам. Кли было двадцать; что бы она ни делала, все бессмысленно.

Я надела ночную рубашку и отправилась в постель пораньше, легла, сложив руки на груди. Кран в кухне капал. Я подняла с себя одеяла и встала.

Когда я открыла дверь, она была прямо передо мной, изготовившись войти.

Я так опешила, что на миг позабыла: это игра. Я прошла мимо нее в кухню, кран капает, необходимо закрутить. Она не отставала ни на шаг. Когда я доделала начатое, она прижала меня к кухонной стенке, кости у меня запаниковали, а затем в венах принялся гудеть некий ритм, что-то вроде вальса – и я начала вальсировать. Я взяла в «бабочку» ее локти, и они рефлекторно согнулись. Я скользнула вниз по стене, держа с ее помощью равновесие и пытаясь одновременно стукнуть Кли об нее головой. Когда я принялась канканить, она швырнула меня на пол лицом вниз, легко прижав коленом. В предыдущий раз она сдерживалась – сейчас это стало очевидно. Нечто здоровенное впивалось мне теперь в позвоночник, и я не могла сдержать крик – уродливый шумок, повисший в воздухе. Я попыталась подобрать под себя руки и отжаться от пола, но она вжималась в меня торсом, жесткий череп притискивался к моему.

– Тебе в магазин нельзя, – сипела она, губы у самого моего уха. – Я там для того, чтобы не смотреть на тебя.