Первый нехороший человек полностью

Ее коровья бездумность мне больше, в общем, не мешала. Или же это не имело значения – ее личность была лишь малым листочком петрушки, украшавшим теплые бурые ляжки. Кли ежедневно скакала на набрякшем члене Филлипа, по многу раз на дню, и поначалу казалось, будто ему никогда не надоест спускать ей в кису, отороченную русыми лобковыми волосами. Но по прошествии десяти дней я столкнулась с трудностью. Он все еще хотел того же, даже больше, но добираться туда получалось все дольше и дольше – иногда чуть ли не полчаса. А иногда и вовсе никак. Я пробовала неожиданные позы, новые обстановки. В одной фантазии Рут-Энн наблюдала половой акт, восхищалась и аплодировала, клинически одобряя. Получилось настолько маловероятно, что подействовало – ненадолго. Но разрядку Филлипа могла пресечь любая малость.

Запах ног Кли. Когда-то эта незадача была в списке последней, теперь же сделалась настоящим фу. Филлип иногда надевал ей на ноги пластиковые пакеты, запечатывая запах резинками, лишь бы набрякнуть.

Слей мне в кису, – молила она. В меня! В меня! – стенала киса, шевеля болезненными рыхлыми губами.

Пока не разберешься с ногами – никак, – рявкал он. – Я знаю одного цветотерапевта, он специалист в таких делах, лучший на западной стороне. Скажи, что это я тебя послал.

Я подождала обыденной минуты, чтобы об этом поговорить, затем плюхнулась на подлокотник дивана. Она хлебала лапшу из стакана.

– Годная штука? – Она перестала есть и недоверчиво нахмурилась. Мы не обменивались не сценарными диалогами со времен Кейт. – Прежде всего так: мир. Ладно?

Она наморщила лоб и оглядела знак «V», который изображали мои пальцы. Я понятия не имела, что творю.

– Ладно, – продолжила я. – Мы живем вместе, мы иногда… физически близки? – Голос у меня вопросительно вознесся; безумие – говорить такие вещи, если учесть, что я как Филлип пахтала ее по многу раз в день. Но я имела в виду потасовочные сценарии. Она кивнула, поставила суп. Она слушала с почти тревожным градусом внимания. Я потеребила липучую бумажку у себя в кармане.

– Слушай, не хотелось бы слишком лезть не в свое дело или сказать что-то для тебя обидное. – Кли покачала головой: Нет-нет, я не обижусь. – Можно говорить откровенно, да?

Она прямо рассмеялась, рот у нее расплылся в улыбке – настоящей улыбке. Я никогда такого раньше не видела. Зубы у нее были громадные.

– Я надеялась, что вы решитесь, – сказала она и сомкнула губы, словно по ту сторону был океан других ее улыбок и еще больше смеха, и она пыталась придержать его всего на несколько ближайших секунд. Кивнула мне, чтоб я продолжала, чтоб сказала.

Моя рука ждала этого сигнала, и я смотрела с глухим ужасом, как она вытянулась вперед, а в ней – бумажка. Кли отлепила ее от моей ладони и изучила адрес доктора Бройярда и дату моего приема мягким, растерянным взглядом. Четверг, 19 июня, завтра. Ничего не оставалось – только доводить дело до конца.

– Ситуация с твоими ногами – в смысле, запах…

Я никогда не видела, чтобы лицо так поменялось. Оно опало – каждая его черта. Я заспешила.

– Мой друг Филлип в случаях грибка стопы клянется именем доктора Бройярда. Когда приедешь, скажи секретарше, что я тебя послала – передаю тебе свой прием.

Теперь лицо у нее сделалось красным, того и гляди случится взрыв. Глаза намокли. А затем она вздохнула и внезапно стала совершенно спокойна. Более чем спокойна – непроницаема.

Последнее, чего я могла бы ожидать: она поехала. И в пятницу утром на защелке в ванной повис кулон-кристалл, а рядом с ее зубной щеткой возникла стеклянная бутылочка. БЕЛЫЙ. Это вообще цвет? Но я видела его, даже глядя в ее белокурый затылок: она стала неуловимо, однако совершенно другой. Как бы то ни было определить это не удавалось. Не счастливее и не грустнее – и не менее вонючей. Просто белее. Бледнее. Мне едва хватало терпения дождаться своего приема: Рут-Энн теперь с ней знакома. Быть может, в этом все и дело.

Я откинулась на спинку дивана.

– Итак. Что вы думаете о Кли?

– Показалась юной.

Я ободряюще кивнула. В идеале Рут-Энн должна была сказать «статная» или «фигуристая» – клинически-одобрительно. Но Рут-Энн, судя по всему, с положительными оценками покончила.

– Сказали бы вы, что она совпала с тем, как вы ее представляли?

– Более-менее, да.

– Любой мужчина набрякнет, глядя на нее, правда? – Я надеялась, что мне хватит смелости употребить одно из слов Филлипа в разговоре с Рут-Энн – и мне удалось. Все получалось: в паху у меня стало тепло и сливочно. Как только доберусь домой – запущу фантазию, где Рут-Энн наблюдает.

Внезапно Рут-Энн встала.

– Нет, – рявкнула она, свирепо хлопнув в ладоши. – Прекратите немедленно.

У меня похолодела кровь.

– Что? Что?

Она скрестила руки, обошла свое кресло, вновь села.

– Не годится. Со мной – не годится. С Филлипом годится, с уборщиком – годится, или с пожарным, или с официантом. Со мной – нет.