– Кажется, у меня порядок. – Несколько раз кивнула. – Ага, все у меня хорошо.
Я нахмурилась от гордости.
– Это всё гормоны.
Тут у меня все получалось. Я была хорошей матерью. Я хотела рассказать Рут-Энн – какая мука, что она не знает. Но, может, знает. Может, я каким-то образом все еще под ее присмотром. Я заправила волосы за уши и улыбнулась компьютеру.
– Сходи на «РастиДитя. ком», – сказала Кли.
Я пролистала «Эмбриогенез».
– Надо пройти опорно-двигательный аппарат. Такое пропускать нельзя.
Но срок у нее истекал через три недели. Ее тело, скорее всего, сможет довершить дело и без подсказок. Я зашла на «РастиДитя. ком».
– «Разговаривать, петь или мурлыкать мелодию вашему ребенку – увлекательный способ укрепить связь между вами еще во время беременности. Распевайтесь-ка – и даешь Бродвей!»
– А если я не хочу укреплять связи с ребенком? – сказала она, пялясь в телевизор.
Я немножко помурлыкала мелодию, прочищая горло.
– Ничего, если я попробую?
Она сменила канал пультом и задрала футболку.
Огромный. От пупка вниз тянулась тревожная темная полоса. Я поднесла губы как можно ближе – чтобы чувствовать это пышущее тепло, и Кли слегка отшатнулась.
Я напевала высоко и напевала низко. Я напевала долгие, протяжные ноты, как мудрец из дальней страны, знавший что-то древнее. Чуть погодя мой глубокий тембр словно расщепился и спелся сам с собой, и я на миг подумала, что у меня получается это чудесное горловое пение, как у людей из Тувы.
Она смотрела в телевизор, но губы сжала и вроде бы пыталась попадать мне в тон. И боялась – это внезапно стало очевидно. Ей был двадцать один, и она в любой грядущий день могла родить, в этом доме, возможно – на этом диване. Я пыталась напевать обнадеживающе. Все будет хорошо, напевала я, не о чем тревожиться. Живот Кли толкнулся мне в губы – пинок: мы запели громче в изумленный унисон. Я задумалась, не возникнет ли неловкости в том, как это завершить, но пение попросту сделалось тише, словно уходя само собою, как поезд.
На занятии для рожениц мы узнали, что лицо у Кли, когда придет время, распухнет. Или же она может взяться за мытье стен – от свирепого инстинкта гнездования. Вот это мне было трудно вообразить – откуда ей знать, где я храню тряпки?
Она проснулась на рассвете, уверенная что где-то в доме напи́сала кошка.
– Понюхай вот тут, – сказала она, сопя на мои книжные полки. Я ничего не почувствовала. Она двинулась по незримым следам захватчика по всему дому. – Небось, зашла, нассала и ушла. – Отдернула занавеску. – Надо искать дыру, в которую она пролезла, вот и все. – И мы провели самый ранний час дня в поисках дыры, пока она, охнув, внезапно не осела на диван. Подложила обе руки под живот и глянула на меня изумленно. Схватки.
– Может, нет никакой кошки? – сказала я.
– Ага, никакой, – быстро откликнулась она, словно я сильно отстала.
Я тут же позвонила повитухе, описала кошачью мочу, дыру и вот – схватки. Любые данные ценны – если не врачу, то уж точно нашей бывалой повитухе с пятнадцатилетним опытом.
– Как думаете, может, пора вам приехать? – Я старалась не выказывать избыток паники. – Или рановато?
– Я в Айдахо, – сказала она. – Но вы не волнуйтесь, я сейчас же вернусь. Буду гнать как можно быстрее.
– Гнать?
– Я перегоняю подруге машину в Лос-Анджелес. – Прежде чем выдавать резкое осуждение, я попыталась на миг поставить себя на ее место. Что она должна была делать – не гнать машину сюда? И что она тогда за подруга будет? Подруга, которая повитуха.
– Видимо, поедем в больницу.
Она рассмеялась.
– Не волнуйтесь, все вечно думают, что ребенок того и гляди выйдет. Этот ребенок никуда не денется еще по крайней мере полсуток. И вот что хорошо: вы можете звонить мне сколько хотите. Я совершенно доступна по телефону.
Я сказала Кли не волноваться, ребенок не выйдет еще полсуток.
– Я не могу так долго, – простонала она. Заскребла диван ногтями. – Надо позвонить Кэрри из «СУФ», она обязана сообщить родителям. – Из груди у нее вырвался странный низкий звук, глаза выпучились.
– Может, стоит позвонить
– Ты издеваешься?
Казалось, схватки пошли чаще и дольше положенного, но я не была уверена, что мы их правильно меряем. И поначалу их вообще не следует мерять: синяя методичка предлагала созвать друзей, сходить в кино или потанцевать. Что угодно из этого списка было бы для нас впервые, но я сказала о нем Кли.
– Что-нибудь из этого тебе хочется?
Она покачала головой и устрашающе застонала. Я перешла к розовой методичке. Мы попытались проделать визуализации с занятий: каждая схватка – гора.
– Вообрази гору, ты на полпути к вершине, а вот уже и там, а теперь спускаешься по другому склону, уже легче, почти все.
– Я не могу это удержать в голове, – прошептала она. – Я не думаю картинками.
Я попыталась придать этому достоверности – описала скалистый пик, его величие.
– Вспомни картинку на одном долларе, гору. – Я полезла в сумочку. На однодолларовой купюре не было горы – там пирамида. – Сосредоточься на этом, ты – у подножья, – сказала я, держа замызганную бумажку у нее перед лицом.
