Первый нехороший человек полностью

Кли проспала до полудня, и мы поднялись вместе. В лифте она меня обняла и не убирала руку, пока мы шли по коридору. Наши бедра бились в сложном синкопированном ритме. Миновали пару, которая когда-то винила друг дружку, и нам кивнули, не морщась. Про себя я подумала, что эти двое навсегда останутся первыми, перед кем я «вышла из чулана». Они показались очень принимающими. Померещилось, что некоторые медсестры молча оторопели от нашей новой близости. Может, потому, что они думали, будто я – мать Кли. Или, может, потому что теперь они возились с двумя парами родителей, и мы были ненастоящими. Перед кувезом Кли чмокнула меня в губы. Вот так, бессловесно, мы «вышли из чулана» и перед младенцем.

Кэрри Спивак тоже была рядом; карточка «Семейных услуг Филомены» торчала из пластикового держателя, на котором значилось «Новорожденный Мальчик Стенгл». Я, как фокусник, выудила ее из держателя и переместила к себе в карман.

– Мы не можем и дальше называть его «ребенком», – шепнула я.

– Ладно. Какие у тебя мысли?

Меня это тронуло – что она считает, будто у меня есть какое-то право назвать его. Я представила попытки объяснить имя «Кубелко Бонди».

– Это ты должна, ты – его мама.

Она хохотнула – или мне показалось, что это смех; он завершился чем-то вроде сглатывания. Мы заметили странную красную отметину у него на крохотной руке. Я подозвала медсестру с вытравленными светлыми волосами.

– Привет, чувачок, – каркнула она, глянув на монитор. – У вас сегодня большой день. – От нее несло духами – возможно, прикрытие запаха сигарет. Отметина: сигаретный ожог. Я ожила от гнева. Но я-менеджер знала, как с этим управиться: уже представляла себе, как она заплачет после того, что я ей скажу.

– Снимаем его сегодня с вентиляции, – продолжила она. – Будем надеяться, что он у нас крепкий маленький дыхалка.

Мы с Кли встревоженно переглянулись. Дыхание. Главное в списке всего того, что, мы надеялись, он сумеет.

– Вы будете участвовать в этом снятии? – нервно спросила я. Лишь бы нет.

– Ага. Мы его на СИПАП[19] переведем, на постоянную подачу воздуха, и поглядим, как он адаптируется. – Она подмигнула. Не добрым подмигиванием, а таким, которое говорило, что все прочие медсестры и все сотрудники «Раскрытой ладони» мне о вас доложили, и теперь – мырг – мы отомстим. Я глянула на ее бейдж. КАРЛА. Поздно покупать Карле подарочный сертификат или блендер для смузи «Ниндзя» на пять чашек. Может, конфет или кофе.

Она глянула на отметину у него на руке и издала цокающий звук.

– Когда вынимают капельницу, остается отметина. Если б я вынимала… – опять мырг, – …отметины бы не было.

Подмигивание оказалось тиком. Ни жестоким, ни злокозненным – просто у нее вот так. Очевидно, в палате реанимации для новорожденных курить не разрешалось. Я наблюдала, как она перекладывает провода вокруг его тела, чтобы они ему не мешали. Пальцы у нее были стремительны, словно она уже проделывала это девятьсот раз.

Кли спросила, когда снимут вентиляцию.

– Назначено на четыре. Можете навестить его после – его усыпят, но так ему гораздо спокойнее.

– Спасибо вам, Карла, – сказала я. – Мы очень ценим все, что вы делаете. – Этого недостаточно, это лживо и глупо.

– Пожалуйста. – Медсестра улыбнулась всем лицом: ей это глупым не показалось.

– Нет, правда, – сказала я пылко, – мы правда ценим все, что вы делаете.

В половине пятого мы позвонили с нижнего этажа в реанимацию.

– Получается чуть дольше ожидаемого, – сказали нам из приемной. – Врач все еще при нем. Мы вас позовем, когда закончим.

– Врач – высокий индиец?

– Да, доктор Калкэрни.

– Он хороший, да?

– Лучший.

Я повесила трубку.

– Он пока с индийским доктором, говорят, он лучший.

– Доктор Калкэрни?

Я велела Кли запомнить имена всех медсестер и врачей и записала их. Маленький коренастый медбрат – Франсиско, зубастая азиатка в очках – Кэти, а Тэмми – свиноликая.

– Откуда ты их всех знаешь?

– У них бейджи.

В палате стемнело, но свет мы не включали. Мы включим свет, когда возникнут хорошие новости, а если они никогда не возникнут, мы навек останемся жить в этой тьме.

Прошло еще пятнадцать минут. А затем еще пять. Я встала с кушетки и включила флуоресценцию.

– Давай назовем его. – Кли сморгнула на свет. – Ты придумала имя?

Она вскинула палец и хлебнула воды. Она забыла придумать имя. Она его выдумывает вот сейчас. Мое застарелое к ней отвращение было тут как тут.

– Придумала два имени, – сказала она и откашлялась. – Первое ему сейчас вроде как с виду и не подойдет, но, думаю, погодя самое оно будет. – Я устыдилась своего отвращения. Стыд ощущался как любовь.

– Ладно.

– Я его прям скажу.

– Прям скажи.

– Малыш Пухляк.

Я подождала без всякого выражения – убедиться, действительно ли это имя.

– Потому что… – Глаза ее внезапно налились слезами, голос треснул. – …он рано или поздно будет толстым.

Я обняла ее.

– Очень милое имя, правда. Малыш Пухляк.

– Малыш Пухляк, – плаксиво прошептала она.