В столовой не было никого, кроме кассирши. Я заказала горячей воды; подали с кусочком лимона и салфеткой. Я потягивала очень медленно, каждый раз обжигая рот. Три стены были белые, а четвертая раскрашена в розовый и оранжевый. Чтобы опознать, что это фреска заката где-то в Тоскане или Родезии, потребовалось напрячься. Дверь, через которую я вошла, была в пляжной части; слева от солнца размещался пустой автомат с бумажными полотенцами, раззявленный, как рот, обалдело. О том, что происходило наверху, нельзя было подумать ни единой мысли. Немыслимо. Вдоль нижней части стены был нарисован парапет, и зритель оказывался на террасе виллы или, может, палаццо. Соленый ветер наполнил мне ноздри; исполинские волны обрушивались на скалы внизу, одна за другой, одна за другой. Я плакала и плакала. Чайки парили под потолком. Вдали по пляжу шла маленькая фигурка. Его или ее облекали струящиеся белые одежды. Золотые волосы, теплая средиземноморская улыбка. Фигурка махала рукой. Я отерла лицо тыльной стороной ладоней. Она плюхнулась в кресло напротив меня.
– Я сначала поискала в приемной, – сказала она.
– Я там сколько-то пробыла. – Высморкалась в салфетку.
Она огляделась.
– Не очень людно, да?
– Не очень.
Она сдавила лимон и облизала пальцы.
– Не сознавала, насколько там все иисусно.
– Там – где?
– Да в «Филомене» этой. Раз Эми и Гэри его не хотят, он отправился бы в какую-нибудь еще ужасную христианскую семью.
С фреской начало происходить странное. Солнце принялось вставать, очень-очень медленно.
– Дамочка, на самом деле, нормальная – не попыталась мне ничего впарить или как-то. Я просто сказала, что у меня обстоятельства поменялись. – Она взяла меня за руку.
Или, может, оно вообще вставало; может, это фреска рассвета, а не заката.
– Я же не ошибаюсь, правда? – сказала Кли, выпрямляясь. – Про это, между нами?
– Нет, ты права, – прошептала я.
– Я так и думала. – Она откинулась в кресле, вытягивая ноги широким клином. – Но общение… понимаешь? Я верю в общение.
Я сказала, что тоже в него верю, а она сказала, что Джек ей кажется клевым ребенком, и хоть она и не собиралась быть матерью, не очень-то оно сложно, если только пацан не окажется козлом, а она была уверена на сто процентов, что Джек таким не окажется.
– Плюс, – добавила она, – думаю, ты бы с катушек съехала.
Я сказала, что съехала с катушек. Восемь или девять мгновенно возникших вопросов пришли мне на ум – касательно ее отношения ко мне и моего отношения к мальчику, но я не хотела ничего испортить, набросившись. Она сильно потерла мне руку большим пальцем и сказала:
– Мне нужно придумать тебе кличку.
– Может, Шер? – предложила я.
– Шер? На слух – как имя старика. Нет, дай минутку подумать.
Она подумала, подперев голову костяшками кулака, а затем сказала:
– Ладно, вот. Му.
– Му?
– Му.
– Как мычать?
– Нет, как Муля, типа, ты моя Му.
– Ладно. Интересно. Му.
– Му.
– Му.
Как только медсестры узнали, что Кли оставляет Новорожденного Мальчика Стенгла себе, ей выдали молокоотсос и велели откачивать каждые два часа.
– Даже если ничего не польется, – сказала Кэти. Карла согласно кивнула. – На бутылочки не смотрите, просто расслабьтесь. Придет. Приносите любую каплю, какая появится, мы дадим ему, когда его снимут с аппарата.
Кли, держа насос на вытянутой руке, нервно хихикнула.
– Ну не знаю. Ага. Нет. Вряд ли. – Она отдала прибор Кэти. – Не мое это.
В тот вечер пожилая женщина по имени Мэри, грудь бочкой, вкатила к нам в палату насос.
– Я консультант по лактации в этой больнице и в «Сидарз-Синай». У меня и муха молоко даст. – Я объяснила ей, что Кли не собирается вскармливать грудью; Мэри дала отпор – краткой речью, что грудное молоко понижает у ребенка риск диабета, рака, аллергий и болезней легких. Кли, вспыхнув, расстегнула рубашку, склонила голову. Повисли груди, длинные, розовые. Я никогда их прежде не видела. Мэри с деловитой ловкостью прижала к ее соскам по конусу.
– То, что надо, размер как полагается. Большой.
Опущенная голова Кли не двигалась, лицо полностью зашторено волосами.
Мэри пристегнула к конусам бутылочки и включила древний прибор.
– Как корова. На ферме были когда-нибудь? Никакой разницы с коровой. Держите. – Кли прижала конусы к груди.
– Ну как? – Мэри глянула на бутылочки. – Нету. В общем, продолжайте. По десять минут каждые два часа.
Как только Мэри вышла, я выключила прибор.
– Ужасно, сочувствую.
Кли, не поднимая головы, включила прибор.
– Можешь немножко отойти? – спросила она.
Я быстро удалилась в другой угол палаты.
– Мне не нравится, когда на мою грудь смотрят. Не прет.
– Извини, – сказала я. – Жалко, что я не могу вот это.
– Это чего вдруг?
– Да просто мне б ничего было.
– Думаешь, я не могу молоко дать?
– Нет, я так не думаю.
– Думаешь, корова может, а я – нет?
