У нас установился четкий ритм. Мы спали, сидели два часа с Джеком, отдыхали, сидели с Джеком еще час, возвращались домой к восьми, до полуночи смотрели телевизор и шли спать. Спали мы подолгу, потому что у нас была любимая поза – Кли обнимала меня сзади, и наши тела совмещались как две буквы «S».
– Немногие так могут, – говорила я, сжимая ее руку.
– Все так могут.
– Но чтоб вот так идеально совпадать, как мы, – нет.
– Любые два человека так.
Иногда я смотрела на ее спящее лицо, на живую плоть его, и меня переполняло от чувства, до чего шатко это – любить живое существо. Она могла умереть попросту от обезвоживания. Едва ли безопаснее, чем влюбиться в растение.
Через две недели возникло чувство, что так мы всегда и жили. Мы все еще часто целовались, обычно гроздью мелких поцелуев. Аббревиатура наших ранних глубоких поцелуев. И так получалось даже сокровеннее, поскольку лишь мы одни знали, что́ эта аббревиатура сокращает.
– Не следует тут давить на них, чтобы нам его отдали, – сказала Кли. Поцелуй.
– Нет, конечно, нет. – Поцелуй в ответ. Еще один. Третий. Она отстранила голову.
– Ты сегодня утром немножко давила.
– Правда? Что я сказала?
– Ты сказала: «Не можем мы ждать». Но мы можем. Мы можем ждать хоть вечно, если ему так лучше.
– Ну, не
– Пусть состарится – если так лучше для него. Когда скажут, что можно забирать, мы спросим: а вы на сто двадцать процентов уверены?
Но вышло иначе – не переговорами. Джеку сделали МРТ, результаты нормальные. На следующий день он выпил две унции молока, стул показал здоровый, и его объявили готовым к выписке. Нужно было заполнить анкеты; ему сделали уколы. Подмахивая наши документы на выписку, доктор Калкэрни сказал, что Новорожденный Мальчик Стенгл полностью здоров:
– Младенцем, впрочем, быть нетрудно. Через годик узнаете больше.
Мы с Кли переглянулись.
– Но он полностью выздоровел, – сказала я, прилежно ровным тоном.
– Да, но как с любым ребенком – никогда не знаешь, побежит он или нет, пока он не побежит.
– Ладно. Ясно. А помимо бега? Нужно ли нам присматривать за чем-то еще – в будущем?
– А, в будущем. Ну да. – На лицо доктора пала тень. – Интересуетесь, не случится ли рака у вашего сына? Не собьет ли его машина? Не будет ли у него маниакально-депрессивного психоза? Или аутизма? Или бед с наркотиками? Не знаю, я не ясновидящий. Добро пожаловать в родительство. – Он развернулся и ушел прочь.
Мы с Кли стояли, разинув рты. Карла и Тэмми знающе переглядывались.
– Не волнуйтесь, – сказала Тэмми, – если что-то пойдет не так, вы поймете. Мать чувствует.
– Просто проследите, чтобы он все вехи прошел, – сказала Карла. – Улыбка – первая. Вы должны увидеть, как он улыбается, до… – она посчитала на пальцах. – …четвертого июля. Не от газов улыбается, а по-настоящему. – Она распахнула рот и изобразила бестолковую, младенческую улыбку, затем спрятала ее обратно. Тэмми вручила мне и Кли по игрушечной кукле с подвижной челюстью и проводила нас в комнату с телевизором. Мы ошалело уселись, держа в руках кукол.
– Младенческое искусственное дыхание, – прошептала медсестра, нажимая на пульте «пуск». – Когда досмотрите – выходите. – Она выбралась на цыпочках вон и осторожно прикрыла за собой дверь.
Мы сидели рядышком и смотрели, как мать обнаруживает, что младенец не дышит. «Мария?» Она потрясла ребенка.
Мы отчаянно дышали в рот нашим куклам и жали им на грудь в замызганных, потертых точках. Никогда прежде не симулировали мы с такой страстью. Я косилась на Кли и думала, не напоминает ли ей все это видеоинструкции, которые мы обе когда-то смотрели. Тоже самооборона, в каком-то смысле. Далее бедная Мария поперхнулась виноградиной.
– Я не знаю, справлюсь ли, – сказала Кли, отпихивая от себя куклу.
– Справишься, – уверила ее я. – Почти всё уже. – Но она смотрела на меня, исполненная некоего невыразимого, особого значения. Материнство. Она не знала, справится ли. Я отвела взгляд, лупя своей куколке по спине – один раз, другой, третий, а затем приложила ухо ко рту, прислушалась к дыханию.
