— …Привели его… Комендант к нему повернулся. «Господин инженер, — говорит, — германское командование предлагает вам почетную службу. Вы, — говорит, — надеюсь, человек культурный. Что у вас общего с большевиками?» Старик разгневался. «Я, — кричит, — именно не чужд культуре! И поэтому на меня можете не рассчитывать». Тут немец заорал: «Ты сам большевик!» — да палкой его по щеке, даже кровь изо рта потекла.
— Боже мой, — вздохнул кто-то, — дожили!
Я не выдержал и спросил почти громко:
— О ком разговор?
Все сразу затихли. Спустя немного кто-то опасливо откликнулся:
— А вы кто будете?
— Такой ее, как, и ты. — подумав, соврал я. — Не сам сюда пришел.
Все продолжали молчать.
«Нужно внушить к себе больше доверия. В конце концов, моя фамилия ничего не значит».
— Я — Гулявин Сергей. Здесь служил, на спасательной.
— Гу-ля-вин? — протяжно переспросил незнакомый голос. — Не твоя сестра за Косенко замужем?
— Моя. О ком разговор? Не про Аксенова?
— За Аксенова.
— Где он сейчас?
— А сам разве не видел?
— Видел бы — не спрашивал. Ночью меня привели, недавно. Так где же Аксенов?
— Ну, здесь где-то лежит. Против ворот вроде. А тебе зачем?
Я шагнул в сторону ворот и наступил на чью-то ногу.
— Легче, чтоб тебя! У-у, скаженный! Тебе Аксенов зачем?
Не ответив, я ушел в темноту.
В окнах станции под листами маскировочной бумаги чуть светилась узкая полоска. Слышно — охрипшие голоса тянут что-то унылое. И песня чужая и слова чужие. Запели и перестали.
За колючей проволокой часовой зажег фонарик; луч света пробежал по двору, вырывая из мрака понурые, дремлющие человеческие фигуры. Вот — с белой головой в коричневом пальто… Я кинулся к нему в зашептал нагнувшись:
— Александр Иванович, громко только не говорите… Тихо, чтобы никому…
— Кто это?
— Я — Гулявин Сергей, спасатель, помните?
— А-а, — вяло удивился он. — Тоже здесь?
— Потом все объясню. За мной идите… Чтобы незаметно…
— Куда?
— Пойдемте, пожалуйста пойдемте!..
Он, помедлив, поднялся и пошел за мной.
В сарае ждал Петька. Бережно поддерживая Аксенова под руки, мы нащупали лестницу и втроем полезли вниз. В учебном штреке зажгли обе аккумуляторные лампы. Свет точно отделил нас от всего оставшегося в темноте.
Я никогда не чувствовал себя таким счастливым, как теперь. Глупая, блаженная улыбка растягивала щеки. Хотелось сделать что-нибудь небывалое, например обнять и поцеловать крепёжный столб. Казалось, будто и немцев над нами нет.
Александр Иванович еще растерянно оглядывался.
— Голубчики мои… — наконец зашептал он. — Непостижимо, как вы это…
— Да говорите громко, наверху не слышно!
Я принес большой камень и положил ему под ноги:
— Садитесь, Александр Иванович.
Мы стояли, а он сел. Его вспухшее лицо дергалось.
— Нашли, пробрались, голубчики…
— Отсюда выйдем в старые выработки шахты «Альберт», — деловым тоном докладывал Петька. — Дальше можно подняться в степь — сохранился шурф.
— Да сколько же вас?
— Двое вот — Гулявин и я. Путь не свободен: где газ, где завал. Ну, мы с аппаратами. Даже через воду нужно итти, через затопленный штрек. Александр Иванович, который теперь час?
— Двенадцать примерно.
— Вы посидите, подождите, а мы еще вверх сходим. Как советуете: людей из лагеря всех забирать?
Аксенов приподнялся. Седые брови сразу ощетинились, нависли, губы сердито дрогнули.
— Как это так — не всех?
— Ну, если подозрительный кто… не свой…
— Не свой? Эх, братцы! — Он осуждающе глядел то на меня, то на Петьку, — А вечером расстреляли человек восемь. Потом разберешь, кто подозрительный, кто не подозрительный… Не мудри!
— Ясно, Александр Иванович!
— А пока малейшая есть возможность… Постойте, и я с вами!
— Куда вы? — испугался я. — Нам сподручнее вдвоем. Вы лучше отдыхайте. Честное слово.
Я подтолкнул Петьку к шурфу: «Пошли скорей, нечего тянуть».
Аксенов посмотрел озабоченным взглядом и махнул рукой:
— Ладно, идите. Осторожно только! И чтобы никого не оставить… Сами, главное, не оплошайте.
Мы поднимались по лестнице — снизу донесся шопот:
— В час добрый, братцы!
Ночь была еще темнее прежнего. Накрапывал мелкий дождь.
Тихими тенями мы скользили по наизусть знакомому двору; для верности, мысленно разделили его на участки.
Обшарить нужно было каждый уголок, разыскать людей всех до одного.
«Знать бы, — спохватился я, — сколько их здесь! Александр Иванович сказал бы».
Каждый раз, наткнувшись на кого-нибудь — некоторые вздрагивали и отстранялись, — я садился на землю, нащупывал плечи, голову, ухо и шептал:
— Ш-ш-ш… Ты не спишь? Мы свои!
Петька полз почти рядом. Временами я чувствовал, как шевелятся его губы:
— Ш-ш-ш… Ти-хо! Мы свои!
Люди становились послушными и неслышно крались по нашим следам. Парами, тройками мы уводили их в сарай.
Потом мы с Петькой разделились: он заканчивал обход двора, а я спускал людей в шурф. По шурфу, одна над одной, стоят деревянные лестницы: шурф вертикальный, без лестниц спуститься нельзя. Я подталкивал каждого, заставлял нагнуться, опереться руками о лестничную перекладину и шопотом приказывал:
— Лезь!
Немцы-часовые поблескивали фонариками и шагали за колючей проволокой вокруг двора. Двор был уже пуст.