На первом этаже помимо холла и кухни, к которой примыкали большая кладовая с погребом, прачечная и сушильно-гладильная комната, располагались столовая, каминный зал, гостиная, кинозал, библиотека и хозяйский кабинет, в котором сейчас уединился Аббасов. На втором этаже друг за другом шли десять спален с обязательной ванной комнатой при каждой. Одна спальня — хозяйская — сейчас пустовала.
Все остальные были распределены между уже приехавшими и ожидающимися наследниками. Нина не спрашивала, но Люба все равно рассказала, что налево от комнаты Липатова всегда размещались его невестка Ольга Павловна, дочери Вера Георгиевна и Надежда Георгиевна, а также внучка Тата. Пятую спальню, обычно занимаемую Нателлой, сегодня выделили самой Нине, и за порогом уже стояли ее чемодан и портфель.
Справа находились спальни внуков Виктора с женой Мариной, Николая, Гоши и Артема. Пятая комната обычно пустовала, но сегодня предназначалась какому-то гостю, которого должна была вечером привезти с собой Тата. С учетом, что она была не замужем, Нина посчитала, что речь идет о любовнике, который решил не оставлять Тату наедине с горем в день похорон деда. Правда, было странно, что он собирался поселиться отдельно, но бог его знает, какие тут в доме порядки. Зная старорежимность Липатова, можно было предположить, что для него отсутствие штампа в паспорте могло служить причиной проживания в отдельной комнате.
На третьем этаже располагалась небольшая гостиная, в которой можно было посмотреть телевизор или послушать музыку, не спускаясь на первый этаж, комнаты Любы и помощницы Валентины, спальня Рафика, комната его дочери, в которой она останавливалась, когда приезжала в усадьбу, обсерватория с настоящим телескопом, в который можно было изучать звездное небо, и еще несколько пустых гостевых спален на тот случай, если в усадьбу помимо родственников нагрянут и другие неожиданные гости.
— Да уж, места тут много, — заметила Нина. — Интересно, сколько гостей можно разместить в усадьбе одновременно?
— Много, — улыбнулась Люба. Впрочем, даже улыбка у нее была печальная. — В лесу же еще гостевые финские домики построены. В каждом до семи человек помещаются, а домиков пять, вот и считайте.
По всему выходило, что пенсионер Липатов, живший практически затворником, человеком был основательным. И зачем ему, спрашивается, был нужен такой домина, в который его дети и внуки наезжали нечасто, а вместе собрались и вообще впервые, да и то на его похороны.
В «своей» комнате Нина приняла душ, переоделась, развесила одежду в шкаф, убедилась в отменном качестве матраса и постельного белья на кровати (впрочем, иного она уже и не ожидала) и позвонила Сергею, доложиться, что прибыла на место.
— Я рад. — Голос ее друга, начальника и любимого мужчины звучал непривычно сухо и отстраненно. — Надеюсь, что тебе там понравится и ты не только поработаешь, но и отдохнешь.
— Да я вроде не устала, — пожала плечами Нина. — Сережка, ты чего такой?
— Какой?
— Чужой, — призналась Нина. — Недовольный, усталый, мрачный. Продолжать могу до бесконечности. Что-то случилось?
— Не выдумывай, — раздраженно бросил он. — Все, осваивайся там на местности. Я тебе позже позвоню.
Нина тоскливо подумала, что все-таки правильно поступала, когда отказывалась выходить за Павлова замуж. Любые отношения приедаются и надоедают. Вот и она, похоже, стала в тягость Сергею. Что ж, никогда она не навязывалась мужчинам, никогда не вцеплялась мертвой хваткой, пытаясь удержать. И в этот раз удерживать не будет. Все-таки отсутствие штампа в паспорте избавляет от множества мелких, но досадных проблем. А любовь… Что ж, в любовь она давно уже не верит. Жаль, конечно, если они расстанутся. С Сергеем ей удобно, как и ему с ней, да и любовник он хороший, чуткий и внимательный. Для женщины это важно.
Легонько вздохнув, Нина решила пока об этом не думать. В конце концов, впереди у нее десять дней, которые ей предстоит провести здесь, вдалеке от Павлова, а за это время проблема либо рассосется и ее не нужно будет решать вовсе, либо назреет и решится сама собой. А пока ее ждут чай и блинчики. Нина вдруг почувствовала, что зверски проголодалась. Натянув джинсы и легкий свитер, она подкрасила глаза, собрала волосы в длинный свободный хвост и, едва касаясь ступенек, сбежала в кухню, к печальной, но гостеприимно-хлопотливой Любе.
Под лестницей в холле кто-то разговаривал по телефону. Голос звучал нервно, отрывисто. Человек явно приглушал его, чтобы не быть услышанным, потому что до спускающейся вниз Нины долетали лишь отдельные слова, из которых тем не менее складывался общий смысл.
— Я хочу, чтобы это пока осталось между нами, — говорил голос. — Не нужно, чтобы об этом еще кто-то знал. Нет, я сам решу, когда это будет и при каких обстоятельствах. Да не волнуюсь я. Напротив, я совершенно спокоен, черт бы тебя подрал. Нет. Я говорю, нет! Если меня угораздило вляпаться в это дерьмо, я буду разгребать его сам. Мне не нужно, чтобы обо мне судачили на каждом углу. Все, я позвоню, как только что-то узнаю. И молчи, я тебя умоляю.
