Хотя «габель» и была упразднена, но ведь другие косвенные налоги сохранялись — а их осталась тьма! Как обычно, действуя согласно своему золотому правилу, крупные собственники жертвовали частью, чтобы удержать целое!
Ну нет, допустить подобного было нельзя.
И Бабёф с удвоенной энергией продолжает борьбу.
Он пишет в Собрание депутатам, на поддержку которых надеется, он рассылает свои послания по всем близлежащим городам. Он говорит о многом; его занимают и борьба дистриктов с ратушей в Париже, и право наследования, и реформа судопроизводства, и новый устав национальной гвардии. И всё же он ни на момент не забывает о том, что по-прежнему волнует провинцию и страну, — о налогах.
Теперь Франсуа Ноэль в своей деятельности не ограничивается пределами Руа. Став подлинным вождём всех готовых сражаться до полной победы, он сносится с демократией соседних деревень и городов. В первых числах апреля он посещает Сен-Кантен, Перонн и Нойон, где печатаются его петиции, он составляет новое послание против откупщиков, этой «египетской саранчи», призывая законодателей «отрубить головы ненасытной гидре». Стараниями неутомимого Бабёфа Пикардия становится подлинным авангардом борьбы; она обменивается посланцами с соседними областями, и вот уже весь северо-восток Франции дружно отказывается платить, уведомляя об этом в потоке адресов Учредительное собрание.
Правительство крупных собственников встревожено. Однако, боясь слишком сильно раздувать пожар и надеясь, что главный «смутьян» одумается и подчинится, буржуазные лидеры Собрания попытались его «вразумить»: муниципалитету порекомендовали на первый раз ограничиться простым предупреждением.
Но Билькоков это никак не устраивало. Они вовсе не желали «вразумлять» своего главного врага — они хотели его уничтожить. Исполнителем их воли стал господин Прево, тот самый опозорившийся депутат Генеральных штатов, отзыва которого когда-то требовал Бабёф и который не забыл и не простил ему этого. Прево, снабженный необходимыми материалами, возбудил судебное дело. Прокурор, используя обвинение Билькоков, что Бабёф «пытался обратить оружие своих сограждан против парижской гвардии», добился приказа о взятии «мятежника» под стражу.
Вечером 19 мая, как обычно, легли спать рано. Франсуа Ноэль долго не мог уснуть: какие-то неясные предчувствия не давали ему покоя.
…Его разбудил сильный стук; казалось, приклады жандармов вот-вот выломают дверь.
— Вставай! Пойдёшь с нами!..
«Словно воры, — подумал Бабёф, одеваясь. — Днём, когда народ на ногах, они не отважились…»
На следующий день он был отправлен в парижскую тюрьму Консьержери.
Итак, тюрьма.
Тюрьма со всеми обычными её атрибутами: тесной камерой, короткими прогулками и длинными допросами. Он слышал обо всём этом и, зная, что борец за свободу обречён рано или поздно встретиться с тюрьмой, безбоязненно ждал этой встречи. Вопреки надеждам гонителей, он и не подумал отчаиваться, напротив, казался полным энергии и боевого задора. Он был уверен, что долго здесь не просидит: недаром, борясь против налогов, он старался не выходить за рамки легальных действий; и хотя он знал, что в своих доносах враги попытались оболгать и извратить его слова и поступки, именно это и представлялось ему особенно благоприятным и даже спасительным — ложь было легко разоблачить и на лжецов нетрудно указать.
Он сразу же и указал на них.
Уже во время первых допросов, заявив о противозаконности ареста, Бабёф обличил обоих Билькоков, обманщиков и клеветников, занимавшихся интригами при старом режиме и не менее успешно морочивших новые власти. Чтобы продемонстрировать истину, он сумел с помощью жены собрать отзывы о своей деятельности в Руа и соседних городах. Он обратился за поддержкой к столичной прессе; мало того, он умудрился, несмотря на тюремный режим, выпустить свою газету, на страницах которой, не ограничиваясь собственным оправданием, брал под защиту других узников, арестованных за разрушение застав в июльские дни 1789 года.
Особенно действенную помощь Бабёфу оказал Марат.
Марат, информированный обо всём происшедшем, выпустил специальный номер «Ами дю пёпль», почти весь посвящённый делу Бабёфа.
Номер вышел 4 июля.
«Я разоблачаю сегодня, — писал Марат, — преступление, в сто раз большее, чем то, которое было совершено против мнимых поджигателей застав, и вызывающее в сто раз большую тревогу у всех честных граждан, потому что предметом его явился человек, имеющий заслуги перед обществом, потому что дело его должно заинтересовать всю нацию. Этот заслуживающий уважения человек — Бабёф, гражданин Руа».