…Именно в это утро Лоран понял, с каким необыкновенным человеком свела его судьба. А несколько дней спустя он ещё более убедился в этом; он увидел, как чутко воспринимает его новый друг малейшее изменение политической обстановки, как мастерски меняет он тактику борьбы в зависимости от хода событий.
Роялисты наглели. Повсюду открыто толковали о восстановлении монархии, о призвании во Францию Людовика XVIII, брата казнённого короля. «Кажется, Конвенту не осталось ничего другого, как провозгласить королевскую власть», — писала ещё в прериале правительственная газета «Монитёр».
Но термидорианская буржуазия не желала королевской власти. Новые собственники прекрасно понимали, что Людовик XVIII приведёт с собой толпы жадных аристократов-эмигрантов, которые потребуют возвращения своих конфискованных поместий; а поместья-то за годы революции перешли в другие руки, как раз в руки новой буржуазии, не имевшей ни малейшего желания их возвращать!
9 мессидора (27 июня) роялисты, субсидируемые английским правительством, попытались высадить десант в Бретани, на полуострове Киберон. Только своевременная контроперация, мастерски проведённая молодым республиканским генералом Гошем, сняла угрозу новой интервенции.
Киберон заставил термидорианцев насторожиться.
Конвент ввёл ряд мер против эмигрантов и контрреволюционного духовенства. Были приостановлены репрессии против якобинцев-демократов, их даже допустили к участию в выборах.
Но было поздно.
27 фрюктидора (17 сентября) вспыхнул роялистский мятеж в Дрё; 9 вандемьера IV года (1 октября) он перекинулся на Шатонеф; одна из столичных секций тотчас призвала сторонников монархии к оружию; 11 вандемьера (3 октября) её поддержали ещё шесть секций; на следующий день к мятежникам примкнули вооружённые силы столицы во главе с генералом Мену. Мятеж быстро охватил две трети Парижа.
День 12 вандемьера (4 октября) в тюрьме Плесси прошёл в большой тревоге. С раннего утра заключённые слышали звуки набата; по временам раздавался какой-то непонятный гул. Тюремные надзиратели, словно забыв о недавнем либерализме, превратились в цепных собак: никаких газет, никакой связи с волей, никаких сборищ!..
Что касается последнего запрета, то арестованные патриоты им пренебрегли; и правда, как можно было оставаться разобщёнными в столь угрожающей обстановке! Ходили слухи, что поднялись роялисты, что Конвент окружён, что вскоре начнется «очистка» тюрем…
К вечеру тревога усилилась. Набат продолжал гудеть. Мрачное отчаяние овладело кое-кем из заключённых. Ещё недавно шумные и голосистые, они вдруг смолкли и ушли в себя. Мрак и давящая тишина спустились на тюрьму Плесси.
И тогда заговорил Гракх Бабёф. Он начал тихо, спокойно, но затем повысил голос, в речи его появились повелительные нотки, и — поразительное дело! — по мере того как он говорил, все страхи окружающих словно бы стали испаряться, другим передалась его уверенность, они уповали на него и готовы были слушаться каждого его слова.
— Друзья! — говорил Бабёф. — Все мы вправе испытывать живейшую тревогу; хотя нам и неизвестны подробности, но ясно, что национальному представительству грозит опасность, что под угрозой дело революции и, бытьможет, часы республики сочтены. В эти часы мы не можем и не должны сидеть сложа руки. Мы обязаны внести свою лепту в дело спасения республики…
— Но как это сделать? — робко спросил кто-то.
— Очень просто. Если Конвенту грозит опасность — сплотимся вокруг него, соорудим защитный вал из своих тел, чтобы сражаться, умереть или победить рядом с народными представителями!
— Позволь, — воскликнул Жермен, — но ведь ещё позавчера мы обдумывали, как восстать против этих «народных представителей», против их тирании!
Бабёф нетерпеливо тряхнул головой.
— То было позавчера, а сегодня положение изменилось. Из двух зол выбирают меньшее. Если не сплотятся все силы республиканцев — хороших и плохих, — роялизм захлестнет нас, республика погибнет, и дело Равенства вернётся к исходной точке времён старого порядка. Этого допустить нельзя!
— Но как мы-то, беспомощные арестанты, можем не допустить этого? — спросил Бертран.
— Мы не так уж беспомощны, как ты думаешь. Следует немедленно послать делегацию к начальнику тюрьмы, внушить ему мысль о небывалой серьёзности положения. Пусть он отправит, скажем, троих из нас в сопровождении конвоя в правительственные комитеты, и мы сможем убедить их в нашей доброй воле помочь им в спасении республики.
— Наши правители не пойдут на это.
— Пойдут, ибо им некуда деваться, ибо они прекрасно понимают, что гибель республики станет и их гибелью. А мы дадим слово, что по выполнении своей миссии возвратимся обратно в тюрьму!
Кто-то иронически спросил:
— И действительно возвратимся?
— Там будет видно, — усмехнулся Бабёф. — А пока главное — используя ситуацию, добиться хотя бы временного освобождения, чтобы помочь революции.
Лоран схватил оратора за руку.
— Садись и всё, что ты только что изложил, предай бумаге: это и будет заявление начальнику тюрьмы. Затем выделим делегатов. Думаю, что дело это не совсем безнадёжно…