Щек, не раздумывая, бросил хвост и, выпрямившись рыбкой, устремился за Остеном. Поймав его за холку широкой лапой, откинул голову командира из воды, дав дыхнуть, но тот уже хлебнул мутной холодной жижи и клокотал полуживой, хватаясь бессознательно цепкими руками за одежу Щека. И утонуть бы им вместе, но тут молодой, не прекращая барахтать ногами, шаркнул оными по дну.
Вместе вывалились из пучины. Щек искал ногами твердыню, вставал, утопая в будто двигавшемся навстречу дне, но держал пускавшего пузыри Остена. Старый погружался с головой. Молодой постоянно подтягивал оного к себе. Вдруг поток сбил его и перекинул через мельтешившего руками Остена. После кувырка оба встали по пояс в воде, хрипели, глазами ловя свет. Щек, рыча, и Остен, стоная, из последних сил бросились на берег и рухнули на твердь плашмя. Остен булькал глоткой и натужно дышал. Щек крикнул спешившим к ним вдоль берега переправившимся парням:
— Прыгай, Чубок, ногами ему на живот! Еще, еще!.. Будя, будя!..
…Когда Остен смог выпрямиться в седле, доплелись до Поречного. Старый испытывал странное чувство: «Коль бы утонул — уж не мучился б… Нет ни единого людина, который мог бы со мной, а я с ним поговорить просто-запросто. И раньше-то редко встречались, а щас… Может, Чубок или Синюшка?.. Нет, возгряки совсем… А Щек? Этому выблудку я еще и должен быть благодарен!.. Занятно, взаправду был по киевским законам у него батя отряженный, или Ростанка и тамо нагуляла?..»
— Сыне, друже, я тебе жизнью обязан! Настоящий мужчина! Дети возгордятся тобой! А твоему тяте, кем бы он ни был, щас бы я в ножки челом бил!.. Спаси боги.
— У князя Игоря в дружине сгинул он… Штой-то ты вспомнил мою кровь?
— Когда шел на тло, не токмо это вспомнил. Берегися, сыне. Завтра поедем разбираться с мутарями. Ночуй здесь, забавляйся!.. Ан, нет— ты с жинкой связан купно! Отдыхай лучше, стерегись…
Но кара заречным отложилась. Остена вечером залихорадило, он метался в жару, бредил последним происшествием.
Щек остался — домой ехать взаправду было уже поздно. Подходили молодые бабы, вздыхали на ухо, перекатывали истомленные телеса, жалились, просили очами…
Щек пробыл в Поречном и весь следующий день, опасаясь попасться на глаза сестре жены Хиже. Но ни ее, ни Хорсушки видно не было.
Не дожидаясь выздоровления Остена, пробыв в гостях два дня, вернулся домой, объяснив отсутствие болезнью Остена и сборами в поход. Длеся была бледна из-за неведения и плохого ощущения. Но никто и не подумал наведаться в Поречный за вестями: Гульна не отпустила никого. Впрочем, все верили в удачу щекастого востроглазого мужика. Росший без излишков заботы и опеки, приучил он свою голову работать за три.
Через время Остен выздоровел и поднялся. Высох, потемнел глазницами. В голове было нехорошо от бредовых видений. Торопился развеяться. Крикнул сбираться в поход и попросил найти Хорсушку.
— Его нет в тереме уже давно… — ответил Чубок.
— А где же он?
— Перебежали в тот теремок, и давеча был там.
— Все с женой своей ненаглядной…
— Да не только, — встрял Синюшка. — С женой и с Козичем сидят сиднем.
— Поди, рыжий сказал бабе своей о мошне оборотня! — зло вскрикнул Остен. — Я их мякинные сути наскрозь вижу! Эта гадюка киевская теперь от Козича не отстанет! — Остен осклабился. — Чубок, Синюшка, будьте готовы наведаться к ней с дружками! Я Хорсушке сделаю!..
Он спустился с полатей и в нижней светлице крикнул:
— Браты, слухай тут! За Козичем, за бабой киевской зыркать в оба ока! А наперво — за тем, чтоб они никуда не делись! Нутром чую — что-то есть!
Вдруг вошел Хорсушка, видимо, кем-то предупрежденный о пробуждении болевшего главы и деловито уселся.
— Хорсуша, поедешь с нами? — въедливо спросил Синюшка.
— Уйди, возгря! — спокойно ответил Хорсушка.
— Грозен. Ты чего, не належался со своей или нанюхался с Козичем? — У Остена исчезало ощущение досмотрщика.
— А то ль обоими не удоволен? — съязвил Чубок. Засмеялись даже бабы у пристеночной печи.
Рыжий тоже улыбнулся, но и улыбка отделяла его от остальных. Он как-то изменился: усох, что-то стало ему здесь не мило.
— Хорсуша, — широкой улыбкой радовался Остен, — я приболел. Езжай за меня. Разберись с людишками за рекой, а я останусь с Хиженушкой твоей.
Хорсушка улыбался, выдавая недовольство всей шайкой. Пожилые ратники выговаривали ему:
— Что ж ты, Хорсуша, стал нас забывать, совсем к нам не идешь? — говорил Пир.
— Вот же я — здесь сижу.
— Такой хороший воин был. Губит тебя твоя девка! — всматривался в рыжего Усь.
— Да че губит? Куда вы — туда и я.
— Ну, наконец, — проговорил Остен. — На кони садимся и едем. Будем пировать сегодня за рекой! Полным отрядом сбираемся! — крикнул он, чтоб дошло до всех.
Оседлали коней. Когда первые вершники уже умчались вперед, Остен шепнул заговорщицки:
— Синюшка, ты не ехай. Возьми двоих — токмо Чубка не замай — и наведайтесь к киевлянке. Потешьтесь всласть, как мы умеем. А?
— Ух, лебедушкой запоет!
— Дурень, лебедушки гогочут.
— Запоет и загогочет! — ответствовал подонок.