— Давайте уже.
Фладд завел их в проход. К частоколу изнутри были прислонены выбитые ворота. Рядом лежал большущий ствол дерева с отсеченными до удобной длины сучьями, чтобы сподручнее держать. Тяжелый заточенный конец окован грубым черным железом в свежих зазубринах.
— Видал? — прошептал Кольвинг. — Это же таран.
— Да видал, — отозвался Рефт.
Город выглядел и вел себя странно. Настороженно, беспокойно. Одни дома были наглухо заперты, у других, темных и безжизненных, окна и двери нараспашку. Угрожающего вида бородачи пускали фляжку по кругу. В проулке боязливо жались какие-то ребятишки, их глаза тревожно блеснули в свете факела. Отовсюду то и дело доносились непонятные звуки — какое-то побрякивание, поскрипывание, шуршанье. Иногда глухой стук и возгласы, резкие вскрики. Между строениями голодной рысцой шныряли стайки людей с факелами и клинками в руках.
— Что происходит? — поеживаясь, спросил Стоддер.
— Мародерствуют помаленьку.
— Но… это же наш город?
Фладд пожал плечами.
— Они за него сражались. Кто-то сложил здесь голову. Не уходить же с пустыми руками.
Под протекающим скатом крыши с бутылкой в руке сидел длинноусый карл, он что-то неразборчиво съязвил, когда они проходили мимо. В дверном проеме возле него лежал труп — наполовину внутри, наполовину на улице; затылок представлял собой жирно лоснящуюся массу. Непонятно, жил ли этот человек в доме или пытался в него вломиться. И даже мужчина это или женщина.
— Чего-то ты притих, — сказал Рефт.
Бек хотел в ответ сострить, но вырвалось лишь бессмысленное «эйе».
— Подождите-ка здесь, — сказал неожиданно Фладд.
И захромал к человеку в красном плаще, направляющему карлов туда и сюда. Неподалеку в закоулке сидели люди со связанными руками. На головы и плечи им уныло моросил дождь.
— Пленники, — сообразил Рефт.
— Как-то они не сильно отличаются от наших, — заметил Кольвинг.
— И вправду, — Рефт хмуро пригляделся. — Небось кто-то из парней Ищейки.
— Кроме вон того, — указал Бек. — Уж он-то точно от Союза.
Голова у пленного забинтована, одет в форму южан — один красный рукав разорван, рука под ним в царапинах, а на другом сохранился обшлаг с причудливой золотой тесьмой.
— Верно, — сказал вернувшийся Фладд. — Я схожу узнаю, что нам предстоит завтра, а вы пока следите за этими пленными. И смотрите, чтоб никто из вас — ни вы, ни они — к моему приходу не умудрился окочуриться!
Он заковылял вверх по улице.
— Больше делать нечего, как этих вот караулить, — проворчал Бек, к которому от вида этих висельников частично вернулась брезгливость.
— А ты думал, тебе что-нибудь посолидней поручат? — прохрипел один, с сумасшедшинкой в глазах.
Сквозь застарелые бурые пятна у него на перевязанном животе проступала свежая кровь. Кроме рук, ему связали еще и лодыжки.
— Щеголье хреново, еще и имен-то не заслужили!
— Да заткнись ты уже, Крестоног, — буркнул другой пленный, не поднимая глаз.
— Сам заткнись, дырка от задницы! — рявкнул Крестоног, да так злобно, будто вот-вот набросится. — Вечер-то, может, и за ними, но с утра здесь будет Союз. Солдат там больше, чем муравьев в муравейнике. А с ними Ищейка, а с Ищейкой знаешь кто?
Он осклабился, показав гнилые зубы, вытаращил глаза и выдал:
— Сам Девятипалый!
Беку кровь бросилась в лицо, сделалось душно. Девятипалый, Девять Смертей… Тот, кто убил отца. Убил на поединке отцовским же мечом, который вот он, в ножнах у пояса.
— Вранье! — пискнул Брейт, а у самого, видать, душа ушла в пятки, хотя при ребятах было оружие, а узники сидели связанные. — Черный Доу Девятипалого давно сразил, много лет назад!
Крестоног, все так же щерясь, не замедлил ответить:
— А вот мы завтра увидим, недоносок. Мы…
— Да плюнь ты на него, — сказал Брейту Бек.
— Ишь ты, плюнь! А самого-то как звать?
Бек подошел и пнул Крестонога прямо по ребрам.
— А вот так!
И припечатал еще раз так, что мерзавец аж согнулся и запал злости из него улетучился.
— Так меня звать! Так, драть твою лети! Расслышал, или повторить?
— Ничего, что отвлекаю?
— Чего? — рыкнул Бек, оборачиваясь со сжатыми кулаками.
За спиной стоял кто-то здоровенный, выше Бека чуть не на голову, на плечах меховая накидка в бисеринах дождя. А сбоку на лице жутчайшего вида шрамище. И вместо глаза — тусклая оловяшка.
— Сам Хлад, — завороженно шепнули снизу.
Бек тоже слышал эти истории. Все их слышали. Говорят, Хлад выполнял у Черного Доу поручения, слишком черные для него самого. А еще, что он сражался и у Черного колодца, и за Кумнур, и за Дунбрек, и в Высокогорье, рядом и с легендарным Руддой Тридуба, и с Ищейкой. И с Девятипалым. Говорят, он хаживал на юг за моря и обучился там колдовству. И что глаз у него из чистого серебра, и будто бы он по доброй воле обменял его у какой-то ведьмы на свой живой, и через него теперь может видеть, о чем человек думает.
— Я от Черного Доу.
— Эйе, — прошептал Бек; волосы у него встали дыбом.
— Надо одного из этих забрать. Офицера Союза.
— Вот этого, наверно.
Кольвинг ногой ткнул южанина с разорванным рукавом; тот лишь хрюкнул.
