— А, так это не кто иной, как пес Черного Доу! — ожил Крестоног, щерясь окровавленными зубами; новые пятна проступили и сквозь повязку. — Чего ж не лаешь-то, а, собака?
Лаешь, собака! Бек ушам не мог поверить, как и все остальные. Наверное, рана в животе означала скорую смерть, и пленный обезумел.
— Хм.
Хлад поддернул штаны, чтоб удобней было опуститься на корточки, и присел, утонув башмаками в грязи. В руке у него очутился нож — небольшой, с палец, огнисто поблескивающий.
— Так ты меня, выходит, знаешь?
— Знаю, псина. А собак я, драть их лети, не боюсь.
Хлад приподнял бровь над целым глазом; металлический оставался неподвижен.
— А ты, я вижу, герой.
И воткнул нож Крестоногу в икру, без усилия, как Бек мог бы ткнуть пальцем соседа при побудке. Нож гладко вошел и вышел, а Крестоног засипел и заизвивался.
— Стало быть, я пес Черного Доу?
Хлад ткнул его в другую ногу, на этот раз глубже и в бедро.
— Это правда: вишь, какой сранью приходится заниматься.
Он ткнул узника снова, примерно в то же место.
— Собака-то, видишь, ножа держать не умеет. А вот я могу.
Ни в голосе его, ни в выражении лица не было злобы, одна брезгливая скука.
— Так что чем могу.
А сам тык, тык.
— Ы! Ы! — надсадно вскрикивал, извиваясь, Крестоног. — Эх, если б у меня был клинок…
— Если? — Хлад сплюнул. — И что тогда?
Он ткнул Крестонога в бок, где повязка.
— Нет его у тебя, на том и прижмись.
Крестоног изогнулся, получил от Хлада тычок в спину.
— А у меня вот есть. Не веришь, глянь.
Тык, тык, тык.
— Смотри-смотри, герой.
И в ноги его сзади, и в задницу, только кровь темными кругами проступала сквозь тряпье. Крестоног тонко выл и вздрагивал, а Хлад, отдуваясь, вытер нож о рукав офицера Союза, измазав золотую тесьму красным.
— Ну ладно, — подняв офицера на ноги, ножик Хлад аккуратно упрятал куда-то за пояс, — этого я забираю.
— А с этим что делать? — голос у Бека прозвучал хило, тоненько.
Он указывал на Крестонога, который постанывал в грязи, в лоснящихся черным лохмотьях.
Хлад покосился на Бека, взглядом пронизывая как будто насквозь — не зря говорят, что он читает мысли.
— Да ничего, — отворачиваясь, одноглазый равнодушно пожал плечами. — Еще силы на него расходовать. Пускай истекает.
Долина расстилалась внизу галактикой помаргивающих точек оранжевого света. Факелы и костры по обе стороны противостояния смазывались, когда по холму с новой силой проходила завеса дождя. Одно скопление огней было, судя по всему, селом Адвейн, другое холмом, именуемым здесь Героями, третье городком Осрунг.
Своей ставкой Мид сделал брошенный постоялый двор к югу от городка, велев передовому полку окопаться на расстоянии полета стрелы от штабного забора. Вместе с полком разместился и Гарод, бесстрашно выкрикивая в темноте какие-то приказы. Добрая половина дивизии все еще подтягивалась по дороге, которая утром представляла собой пыльный тракт, а теперь обратилась в грязную речку с бурунами. Самые задние не подойдут, наверное, даже к рассвету.
— Я хотел вас поблагодарить, — сказал полковник Бринт, со шляпы которого падали дождевые капли.
— Меня? — удивилась Финри, с виду сама невинность. — Это еще за что?
— За то, что эти дни приглядываете за Ализ. Я знаю, она не сказать чтобы светская львица.
— Мне это совсем не в тягость, — слукавила Финри. — Если на то пошло, и вы с Гаром на короткой ноге.
Легкий намек: дескать, смотри, чтоб непременно так было и впредь.
— Гар из тех, кто легко к себе располагает.
— Да неужто?
Они проехали мимо заграждения, где, укутавшись в промокшие плащи, маячили четверо солдат Союза; кончики копий поблескивали в свете фонарей офицеров Мида. Неподалеку развьючивали лошадей, снимая попорченное дождем снаряжение. Разворачивали и ставили палатки, как живые, хлещущие в лица мокрыми складками парусины. Под протекающим навесом ежилась очередь с разнокалиберными емкостями — кто с кружкой, кто с мешком, кто еще с чем: там возле бочек и ларей раздавали провиант.
— А хлеба что, нет? — недовольно спрашивал кто-то.
— Устав гласит: хлеб гоже заменять мукою, — отвечал каптенармус, с хмурой сосредоточенностью отмеряя на весах ничтожное ее количество.
— Так это смотря кому гоже. А печь его на чем?
— Сунь себе в задницу да перни: жар и появится. Я вот… Ой, простите великодушно, госпожа, — спохватился при виде Финри каптенармус, торопливо стягивая головной убор, как будто голод однополчан был для него менее предосудителен, чем слово «задница», способное уязвить нежные чувства светской дамы.
