Фоукин признался себе, что боится ее гораздо больше, чем Лэмба. Северянин, несомненно, безжалостный убийца, но он обладал определенными принципами. Но о Мэре он не мог сказать ничего подобного. Поэтому он отвесил самый обворожительный поклон профессионала, прекратил точить бритву, наложил пену на череп и лицо Лэмба и принялся работать острожными, тщательными, поскрипывающими движениями.
— Тебя не терзает, что все это отрастает снова? — спросил северянин. — И победить невозможно.
— Разве то же самое нельзя сказать о любом человеческом занятии? Купец продает товары, чтобы купить новые. Фермер убирает пшеницу, чтобы на следующий год снова засеять поле. Кузнец…
— Убьешь человека, и он навсегда останется мертвецом, — спокойно заметил Лэмб.
— Но… Если я не обижу вас наблюдением… Убийцы редко останавливаются на одном. Как только ты убил кого-то, рядом находится еще один, кого надо убить.
— Все-таки ты — философ, — Лэмб поднял глаза на отражение Фоукина в зеркале.
— Всего-навсего любитель.
Цирюльник смочил теплой водой полотенце и протер голову Лэмба, которая после бритья представляла собой жуткое смешение бугристых шрамов. За все те годы, которые он посвятил своему ремеслу, включая время, проведенное в роте наемников, Фоукин не видел столь побитой, помятой и потасканной головы.
— Ха! — Северянин наклонился ближе к зеркалу, разминая перекошенную челюсть и наморщив сломанный нос, словно пытаясь убедить себя, что это его лицо. — Морда злобного ублюдка, да?
— Рискну заметить, в лице зла не больше, чем в плаще. Низким человека делает не внешность, а поступки.
— Несомненно, — кивнул старик, покосившись на миг на Фоукина. — Но это — лицо злобного ублюдка. Твоя работа не вызывает нареканий. Ты же не виноват в том, с чем приходится работать.
— Просто я пытаюсь выполнять работу так, как хочу, чтобы работали для меня.
— Относись к людям так, как хотел бы, чтобы они относились к тебе, и ты не ошибешься, говорил мой отец. Но наша работа, так или иначе, отличается. Моя задача — сделать человеку то, что я не хотел бы принять от него.
— Вы уже готовы? — бесшумно подошла Мэр и уставилась на них.
— Человек или готов к подобному всегда, — пожал плечами северянин. — Или не готов никогда.
— Отлично! — Быстрым движением она схватила Фоукина за руку. Ему очень хотелось вырваться, но профессиональные привычки пересилили. — Есть еще работа на сегодня?
— Одна только, — сглотнул комок цирюльник.
— Через улицу?
Он кивнул.
Мэр вложила ему в ладонь монету и приблизилась вплотную.
— Стремительно наступает пора, когда каждому человеку в Кризе придется выбирать, на какой он стороне… улицы. Надеюсь на твою мудрость в выборе.
Отблески заката придавали городу оттенок карнавального гулянья. Толпы скряг и пьянчуг текли рекой к амфитеатру. Проходя мимо, Фоукин увидел размеченный посредине, на древней брусчатке, круг шириной в шесть шагов. Края были отмечены факелами, призванными освещать грядущее представление. Древние каменные скамьи и новые, хлипкие и шаткие потуги местных плотников, уже заполнялись зрителями, и такого скопления старинный театр не видел много веков. Новоявленные букмекеры орали и мелом записывали ставки. Лоточники предлагали выпивку и копченые хрящи по ценам, возмутительным даже в этом месте, где все привыкли к возмутительным ценам.
Фоукин смотрел на людей, роящихся в толпе. Большинство из них не знали даже, что он — цирюльник, не говоря уже о его мыслях, о его размышлениях, приходящих в сотый раз за день, тысячный раз за неделю, миллионный раз с той поры, как он прибыл сюда. И мысль была одна — ему не следовало сюда приезжать. Он посильнее вцепился в сумку и зашагал дальше.
Папаша Кольцо относился к тем людям, которые с каждой новой накопленной монетой становятся все скареднее. Его жилище казалось убогим по сравнению с покоями Мэра. Мебель, какая придется и потрескавшаяся, низкий потолок, бугристый, как старое одеяло. Глама Золотой сидел перед надколотым зеркалом, освещенном чадящими свечами. Что-то невообразимое виделось в его громоздком теле, водруженном на табурет и закутанном в простыню — маленькая голова казалась вишенкой, которая венчает сливочный пирог.
Кольцо, как и Мэр, стоял у окна, заложив кулаки за спину.
— Сбривай все, — сказал он.
— Кроме усов. — Глама высунул руку из-под простыни, чтобы провести по верхней губе большим и указательным пальцами. — Они были тут всю мою жизнь. Тут они и останутся.
— Прекрасный образец волос, украшающих лицо, — сказал Фоукин, хотя видел всего лишь несколько светлых волосков в слабом свете. — Лишиться их было бы весьма прискорбно.
В глазах Золотого, отраженных в зеркале, цирюльник увидел странную тоскливую сырость, несмотря на то, что большинство в Кризе ставили на этого северянина.
— У тебя есть сожаления?
Обворожительная улыбка профессионала на миг сползла с лица Фоукина.
— Как и у всех нас, господин. — Он защелкал ножницами. — Но, полагаю, сожаления помогают нам не повторять одни и те же ошибки.
