Легкий ветерок порхал по колоннадам, залетал сквозь открытые двери в коридоры, увешанные картинами. Глянув в ту сторону, Коска увидел за одним из окон Балагура в талинских доспехах, который, стоя перед гигантской картиной Насурина, посвященной второй битве при Оприле, пересчитывал на ней солдат. Он улыбнулся, ибо всю жизнь старался прощать другим людям их слабости. Поскольку у него хватало своих.
В галереях еще оставалось с полдюжины гвардейцев Сальера, тоже переодевшихся талинцами, людей достаточно верных, чтобы умереть вместе с хозяином. Коска, проведя в очередной раз по клинку оселком, усмехнулся. Верность, вместе с честью, дисциплиной и воздержанием, всегда относилась, в его представлении, к числу добродетелей, пониманию недоступных.
— Чему вы радуетесь? — спросила Дэй, сидевшая рядом с арбалетом на коленях и кусавшая губы.
Мундир, снятый, должно быть, с убитого мальчишки-барабанщика, был ей к лицу. Чертовски. Коска подумал сначала, нормально ли это, что хорошенькая девушка в мужской одежде кажется ему какой-то особенно соблазнительной. А потом — не удастся ли вдруг уговорить ее оказать соратнику… некоторую помощь в заточке оружия, покуда не началась битва? Потом, прочищая горло, откашлялся. Нет, разумеется. Но можно ведь помечтать…
— Наверное, у меня что-то не в порядке с головой. — Стер пальцем пятнышко с клинка. — Подъем ранним утром… — Провел по нему оселком. — День, проведенный в честных трудах… — Услышал скрип камня, звон металла. — Покой… душевное равновесие… трезвость… — Поднял меч к свету, полюбовался блеском клинка. — Все это меня пугает. Опасность же, наоборот, долгие годы служила мне единственным успокоением. Съела бы ты что-нибудь. Силы тебе понадобятся.
— Аппетита нет, — мрачно сказала Дэй. — Никогда еще я не шла на верную смерть.
— Брось, брось, не говори так. — Коска поднялся на ноги, стряхнул лепесток, приставший к капитанскому знаку различия на рукаве. — Если я из своих многочисленных сражений и вынес что-то, так это знание, что смерть никогда не бывает верной. Всего лишь… весьма вероятной.
— Воистину вдохновляющая речь.
— Стараюсь. Правда, стараюсь.
Коска загнал меч в ножны, поднял с земли Кальвец Монцы и легким шагом двинулся к статуе «Воителя», в чьей могучей тени стоял его светлость герцог Сальер, приодевшийся в честь грядущей благородной кончины в белоснежный, без единого пятнышка мундир, украшенный золотыми галунами.
— Почему все кончилось так? — мучительно размышлял он. Тот же вопрос частенько задавал себе Коска — высасывая последние капли то из одной бутылки, то из другой, просыпаясь в тяжком похмелье то у одной незнакомой двери, то у другой, исполняя то одну ненавистную грошовую работу по найму, то другую. — Почему все кончилось… так?
— Вы недооценили ядовитое честолюбие Орсо и жестокие таланты Меркатто. Но не расстраивайтесь слишком, такое случается со всеми.
Сальер скосил в его сторону глаза.
— Вопрос был риторическим. Но вы, конечно, правы. Похоже, я грешил самонадеянностью, и расплата будет суровой. Но кто бы мог ожидать, что эта молодая женщина станет одерживать над нами одну невероятную победу за другой? Как я смеялся, когда вы, Коска, сделали ее своим заместителем. Как все мы смеялись, когда Орсо доверил ей командование… мы уже предвкушали свой триумф и делили меж собой его земли. И смех наш обернулся теперь слезами, увы.
— У смеха есть такое обыкновение, я не раз замечал.
— Она великий воин, разумеется, а я — весьма скверный. Но я и не стремился никогда стать воином и был бы вполне счастлив оставаться всего лишь великим герцогом.
— Вместо этого обратились в ничто, как и я. Такова жизнь.
— Пришло время совершить последний подвиг, однако.
— Нам обоим.
Герцог ухмыльнулся.
— Пара умирающих лебедей, а, Коска?
— Я бы сказал, пара старых индюков. Почему вы не спасаетесь бегством, ваша светлость?
— Сам удивляюсь, должен признаться. Из гордости, наверное. Я прожил жизнь великим герцогом Виссерина и намерен умереть им же. Не желаю быть просто жирным господином Сальером, в прошлом важной персоной.
— Из гордости?.. Боюсь, ею я никогда особенно не страдал.
— Почему же не бежите вы?
— Я… — И вправду, почему не бежит он? Старый господин Коска, в прошлом важная персона, всегда спасавший в первую очередь собственную шкуру? Из-за глупой любви? Безумной храбрости? Желания расплатиться со старыми долгами? Или всего лишь потому, что только смерть милосердно избавит его от дальнейшего позора?.. — О, гляньте-ка. Помяни ее, и она тут как тут.
Талинский мундир, волосы убраны под шлем, подбородок сурово выдвинут вперед. Ни дать ни взять, юный офицер, гладко выбрившийся с утра, преисполненный жажды поскорей принять участие в столь мужском деле, как война. Не знай Коска, кто это, ни за что бы не догадался. Если только по чему-то неуловимому в походке? По округлости бедер? По длине шеи?.. Женщины в мужской одежде. Не поэтому ли они его так мучают?..
— Монца! — воскликнул он. — Я уж думал, никогда не придешь!
— И позволю тебе принять героическую смерть в одиночестве?
