Впрочем, она казалась не такой, как все. Из украшений только ожерелье из красных камней на длинной шее; одета в белое платье, просторное, как у чернокожих женщин, которых он видел в Вестпорте. Но сама с очень белой кожей. Что-то простое и естественное было в том, как она держалась, никакой чопорности. Что-то искреннее в том, как улыбалась. На миг и его собственные губы тронула улыбка. Впервые за долгое время.
— Найдется здесь местечко? — По-стирийски она говорила с союзным акцентом. Чужая в этой стране, как он сам.
— Вы хотите сесть… рядом со мной?
— Отчего бы и нет? Разве вы разносчик чумы?
— С моим счастьем я бы не удивился. — Он повернулся к ней левым боком. — Но хватает и этого, чтобы меня избегали.
Взгляд ее устремился на его уродство и снова встретился с его взглядом. Улыбка не дрогнула.
— У всех у нас свои шрамы. У кого снаружи, у кого…
— Те, что внутри, однако, не портят внешнего вида.
— Мне кажется, значение красоты часто переоценивают.
Трясучка медленно смерил ее взглядом сверху донизу. Не без удовольствия.
— Легко вам говорить. У вас ее столько…
— Хорошие манеры. — Она выпятила губы, окинула взглядом зал. — Я уж отчаялась встретить их здесь. Клянусь, вы единственный искренний человек во всей этой толпе.
— Вот уж не думаю. — Тем не менее он все-таки улыбнулся. Доброе слово от красивой женщины услышать всегда приятно. У него ведь еще осталась гордость.
Тут она протянула ему руку, и Трясучка растерянно заморгал.
— Можно поцеловать, да?
— Если хотите. Она не растает.
Рука оказалась мягкой и гладкой. Совсем не похожей на руку Монцы, покрытую шрамами, обветренную, мозолистую, как у какого-нибудь Названного. Не говоря уж о второй, искалеченной, скрытой под перчаткой. Трясучка прижался губами к пальцам, учуял аромат духов. Цветочный, с какой-то непонятной примесью, от которой у него перехватило дыхание.
— Я… э… Кол Трясучка.
— Знаю.
— Откуда?
— Мы виделись уже, но недолго. Меня зовут Карлотта дан Эйдер.
— Эйдер? — Через мгновение он вспомнил. Сипани. Мелькнувшее в тумане лицо. Красный плащ. Любовница принца Арио. — Вы — та самая, кого Монца…
— Обманула, шантажировала, уничтожила и бросила умирать? Да, та самая. — Она бросила хмурый взгляд на высокий стол. — Монца… вот как. Не просто по имени, но по-уменьшительному. Вы, должно быть, очень близки.
— Достаточно. — Совсем не так, однако, как в Виссерине, когда у него еще были оба глаза.
— Тем не менее она сидит наверху с великим герцогом Рогонтом, а вы — внизу, с нищими прихлебателями.
Словно мысли его прочитала… В нем снова начал разгораться гнев, и Трясучка поспешил увести разговор в сторону.
— Что вас привело сюда?
— После резни в Сипани выбора у меня не было. Герцог Орсо наверняка предложил за мою голову немалую сумму. Последние три месяца я прожила, от каждого встречного ожидая, что меня пырнут ножом, задушат или отравят.
— Хм. Мне это знакомо.
— Примите мое сочувствие.
— Мертвые знают, что малость сочувствия мне не помешала бы.
— От меня можете получить все, ибо оно того стоит. Вы такая же пешка в этой маленькой грязной игре, как и я, не правда ли? И потеряли даже больше, чем я. Глаз. Красоту.
Она вроде бы не двигалась с места, но в то же время стала ближе. Трясучка сгорбился.
— Может быть.
— Герцог Рогонт — мой старый знакомый. Не сказать, что надежный человек, но, несомненно, привлекательный.
— Может быть, — повторил, скрипнув зубами, Трясучка.
— Пришлось отдаться на его милость. Без особого желания, но все же это помощь, на время. Хотя, кажется, он уже нашел себе новую забаву.
— Монцу? — Трясучка сам об этом думал весь вечер, но сейчас возмутился. — Она не такая.
Карлотта дан Эйдер недоверчиво фыркнула:
— Правда? Не убийца, не вероломная лгунья, которая, чтобы добиться своего, использует всех и каждого? Она предала Никомо Коску, украла его кресло. И почему, вы думаете, ее пытался убить герцог Орсо? Да потому что следующее кресло, которое она собиралась украсть, принадлежит ему!
Малость отупев от выпитого, Трясучка не нашелся с ответом.
— Что ей помешает использовать Рогонта, чтобы добиться своего? Она любит кого-нибудь другого?
— Нет, — прорычал он. — Не знаю… нет, черт подери! Вы все перевираете!
Она приложила руку к белой груди.
— Я перевираю? Ее не зря прозвали Змеей Талина! Змея никого не любит, кроме себя!
— Вы сами сказали. Она использовала вас в Сипани. Вы ее ненавидите!
— Слезы лить над ее трупом я не стану, это правда. И буду горячо признательна человеку, который всадит в нее нож… очень горячо. Но это еще не делает меня лгуньей. — Она зашептала ему чуть ли не на ухо, обдавая его жарким дыханием, будившим наряду с гневом похоть: — Монцкарро Меркатто, Палач Каприле! Там убивали детей. Детей! На улицах! Она даже брату своему изменяла, как я слышала…
— Что? — Не надо было ему пить так много. Зал потихоньку начинал кружиться.
— Вы не знали?
— Чего не знал?
Трясучка ощутил странную смесь любопытства, страха и отвращения.
Эйдер положила руку ему на плечо. И он снова уловил запах — сладкий, кружащий голову, вызывающий тошноту.
— Они с братом были любовниками.
