— А что такое? — осведомился Кальдер голосом безмятежным, как летнее утро, несмотря на то, что внутри все невольно оцепенело. — Он что, не может разбить Союз без меня?
Хлад не рассмеялся, не нахмурился, а просто торчал истуканом, источающим глухую угрозу.
Кальдер как можно непринужденнее пожал плечами.
— Что ж, кто-то из двоих вынужден подчиняться. А что будет с моей женой?
Целым глазом Хлад окинул Сефф. Будь в этом взгляде хоть что-нибудь — похоть, насмешка, презрение — ей-богу, было бы легче. Но на беременную женщину Хлад взглянул как мясник на тушу, которую надлежит разделать — с таким же равнодушием.
— Пусть остается. Доу хочет оставить ее заложницей. Чтоб никто ничего не выкинул. С ней ничего не сделается.
— Чтоб никто ничего не выкинул?
Кальдер поймал себя на том, что стоит перед женой, закрывая ее собой, как щитом. Хотя какой щит спасет от такого, как Хлад.
— Никто ничего.
— А если что-нибудь выкинет Черный Доу? Где мои заложники?
— Я буду твой заложник, — сказал Хлад.
— Получается, если Доу нарушит слово, я могу тебя убить?
— Можешь попробовать.
— Гм.
Хлад на Севере был персоной весьма известной. Кальдер с ним, понятно, и рядом не стоял.
— Ты можешь дать нам минуту попрощаться?
— Отчего не дать. — Хлад отодвинулся; из тени тускло поблескивал металлический глаз. — Что мы, змеи, что ли.
— У себя в змеюшнике, — кольнул исподтишка Кальдер.
Сефф ухватила его за руку; в распахнутых глазах читался страх вперемешку с жадным азартом. Как, впрочем, и у него самого.
— Будь осторожен, Кальдер. Смотри под ноги.
— На цыпочках ступать буду.
Эх, если бы. Хладу, поди, велено перерезать ему по дороге глотку, а труп скинуть в болото. Можно биться об заклад.
Сефф большим и указательным пальцем взяла его за подбородок и властно потрясла.
— Я тебе говорю. Доу тебя страшится. Отец сказал, что использует малейшую попытку тебя убить.
— Да, Доу следует меня бояться. Кем бы я ни был, я все равно сын своего отца.
Глядя Кальдеру в глаза, Сефф еще раз дернула его за подбородок.
— Я люблю тебя.
— За что? Неужто не знаешь, какое я коварное, вероломное дерьмо?
— Ты лучше, чем тебе кажется.
Ему почти верилось в эти слова. К горлу подкатил непрошеный комок.
— Я тоже тебя люблю.
Он даже не лгал. А как он бушевал, как бесновался, когда отец объявил об их помолвке! Что?! Жениться на этой курносой языкастой стерве? Не язык, а помело. Точнее, кинжал. Теперь же день ото дня она становилась ему все милее. Он любил уже и ее вздернутый нос, а еще больше язык. На других женщин и смотреть не хотелось. Он притянул жену к себе и, смаргивая слезы, еще раз поцеловал.
— Не волнуйся. Никто так не против моего повешения, как я сам. Буду обратно в твоей постели, ты и соскучиться не успеешь.
— В боевых доспехах?
— Если пожелаешь.
— И никакого вранья, пока будешь в отлучке.
— Ты меня знаешь.
— Да уж знаю, лгунишка, — успела она выговорить прежде, чем стражники закрыли дверь на засов.
Кальдер остался в сумрачном коридоре со слезливой мыслью, что жены своей он, может статься, больше никогда не увидит. В порыве неожиданной храбрости он поспешил за Хладом и, настигнув, хлопнул по литому плечу, такому чугунному, что сердце опасливо дрогнуло, но деваться некуда.
— Ну смотри у меня, — на остатках пыла сказал Кальдер, — если с ней что-нибудь случится, даю слово…
— Ты уже словами своими вдоволь наразбрасывался, да толку-то.
Глаз Хлада покосился на непрошеную руку Кальдера, и тот не замедлил ее аккуратно убрать. Смелость накатывала на него не сказать чтобы часто, и никогда не превышала пределов благоразумия.
— Кто так говорит — Черный Доу? Уж если есть кто на Севере, чьим словам в сравнении с моими грош цена, так это именно он, этот выродок.
Хлад молча насторожился, но Кальдера уже несло. Вообще настоящая измена требует изрядных усилий.
— Думаешь, Доу поделится хоть чем-нибудь, если только у него это не вырвать зубами? Ха! Ничего тебе не достанется, при всей преданности. Более того: чем ты преданней, тем меньше получишь. Вот увидишь. Нет такого мяса, чтобы насытить эту голодную песью свору.
Хлад чуть прищурил единственный глаз.
— Я не пес, — изрек он.
Одной этой фразы, брошенной с холодной яростью, хватило бы, чтобы заткнуть любого говоруна, но Кальдер через этот ухаб перемахнул.
— Я вижу, — перешел он на зазывный неистовый шепот, которому научился у Сефф. — Большинство людей не смеет ничего видеть из-за страха перед тобой, но я-то прозреваю. Ты боец, само собой, но и мыслитель тоже. В тебе есть нрав, рвение. Ну и гордыня, а почему бы нет?
Кальдер, а с ним и Хлад, остановились в затененном закутке коридора, и Кальдер, подавив порыв съежиться, отпрянуть при виде жутковатых шрамов, доверительно подался вперед.
— Эх, мне бы на службу такого, как ты, уж я бы нашел достойное применение такому человеку. Не то что Черный Доу. Это я могу обещать.
