Ценность холма, на котором стояли Герои, дураку понятна. Он грибом вырастал над плоской долиной — одинокий и странно гладкий, будто рукотворный. От него шпорами ответвлялись два выступа — один на запад, с иглой из камня на конце, получившей название Палец Скарлинга, а другой на юго-восток, с кольцом более мелких камней на макушке, известных как Детки. По мелкому дну долины петляла река. На западе она огибала золото ячменных полей и терялась в зеркальных блюдцах болот, а далее текла под рассыпающимся мостом, за которым сейчас приглядывал Легкоступ — мостом, с редкостной неизобретательностью названным Старым. Вода, серебристо посверкивая на галечных отмелях, с журчанием омывала подножие холма. Где-то там, среди чахлой осоки и плавника, удил сейчас рыбу, а скорей всего клевал носом, Брек.
По другую сторону реки, к югу, поднималась Черная пустошь — мешанина желтой травы и бурого папоротника, с каменистыми осыпями и оврагами, по дну которых белой кипенью бежали родники. Восточнее над рекой стоял Осрунг — кучка домишек около моста и большая мельница, в окружении высокого частокола. Столбики дыма из труб уходили в синеву неба, а оттуда в никуда. Все как обычно, ничего примечательного, и никаких следов ни Союза, ни Черствого, ни кого-то от Ищейки. Трудно поверить, что идет война.
Хотя, исходя из опыта, которого у Зоба было хоть отбавляй, война почти полностью состоит из тоски и скуки — обычно в холоде и сырости, голоде и хвори. И из ужаса, да такого, что обосраться можно. А ведь надо еще таскать на себе доспехи и навешанный на них металл. И донимало немое изумление, как его угораздило врасти в это черное дело, да так из него, черт возьми, и не вырасти. Быть может, это талант, или же отсутствие таланта к чему-то другому. Или его подхватило и унесло ветром, который возьми да занеси его сюда. Зоб уставился вверх, где в глубокой синеве неба плыли клочковатые облака, а с ними воспоминания: одно, другое.
— Красота-то какая, — еще раз мечтательно вздохнул Агрик.
— Под солнышком все смотрится красивей, — сказал Зоб. — А был бы сейчас дождь, так ты бы назвал эту лощину самой поганой дырой на свете.
— Может быть, — Агрик, блаженно прикрыв глаза, подставил лицо солнцу, — но ведь дождя нет.
Это правда, причем необязательно радостная. У Зоба была давняя пагубная склонность сгорать на солнце, так что весь вчерашний день он как по часам смещался вместе с тенью вокруг самого рослого Героя. Сильнее жары Зоб недолюбливал только холод.
— Эх, не знаю, что отдал бы за крышу, — вздыхал он. — Чертовски доброе приспособление прятаться от погоды.
— А мне так и дождь, если в меру, нипочем, — сказал Агрик.
— Это ты еще молод. Вот поживешь с мое — тогда узнаешь, каково в таком возрасте сутками торчать под открытым небом, в погоду и непогоду.
Агрик пожал плечами.
— К той поре, воитель, я все же рассчитываю обзавестись крышей.
— Правильно мыслишь, — проворчал Зоб, — хотя соплив еще мне перечить.
Он достал побитый окуляр, которым разжился у мертвого офицера Союза, найденного замерзшим среди зимы, и опять уставился в сторону Старого моста. Ничего. Проверил отмели — ничего. А вот на дороге в Олленсанд вроде как вспархивает какое-то пятнышко — оказалось, мошка по ту сторону стеклышка, так что оснований бить тревогу нет.
— Что ж, в хорошую погоду хоть местность просматривается лучше.
— А мы Союз высматриваем? Да эти негодяи и на дохлую лошадь не всползут. Напрасно беспокоишься, воитель.
— Кому-то ж надо.
Хотя в словах Агрика был определенный смысл. Беспокоиться чересчур или не беспокоиться вовсе — две стороны одной монеты, но Зоба почему-то всегда клонило именно к первому, то есть к чрезмерному волнению. Поэтому при всяком движении он дергался и норовил призвать к оружию: было ли то кружение птиц в небе; овцы, пасущиеся на пустынных склонах; крестьянские повозки, ползущие по проселочным дорогам. Недавно Весельчак Йон с Атроком затеяли упражняться на топорах — так от внезапного лязга металла Зоб чуть не опростался в штаны. Да, оно так: беспокойство избыточное. Стыд в том, что в сердце его никак не унять.
— Зачем мы здесь, Агрик?
— Мы, здесь? Ну как. Ты же знаешь. Сидеть на Героях, смотреть, не появится ли Союз, а если появится, сообщить Черному Доу. Дозор, разведка, как всегда.
— Это мне известно. Я же сам тебя в этом наставлял. А ты скажи, зачем мы здесь?
— Как бы смысл жизни и все такое?
— Да нет же, нет! — Зоб хватал руками воздух, как будто никак не мог уцепиться за истинный смысл слов. — Почему мы здесь?
Агрик, наморщив лоб, мучительно соображал.
— Ну это… Девять Смертей убил Бетода, и взял его цепь, и сделался как бы королем северян.
— Верно.
Тот день отчетливо помнился Зобу: труп Бетода, простертый в луже крови; толпа, ревущая имя Девятипалого… Несмотря на солнце, его пробрал озноб.
— И?
— Черный Доу пошел тогда на Девять Смертей и забрал цепь себе.
Агрик спохватился, что говорит крамолу, и завилял:
