— Понесешь гамак, — сказал Танни со вздохом.
Бек поднял топор и с рыком махнул, расколов чурбан, словно голову солдата Союза. При этом он представлял себе на месте щепок обломки костей и кровь, вместо журчания ручья — гомон восторженной толпы, а вместо листьев на траве — прекрасных дев, павших к его ногам, понятное дело, тоже от восторга. Себя же Бек воображал великим героем, каким был его отец, снискавший высокое имя, честь и славу на поле брани, да еще и увековеченный в балладах. Сомнения нет, родитель был самым что ни на есть жестокосердным выродком на всем, черт его дери, Севере. Во всяком случае, умел таковым выглядеть.
Дрова он скидал в кучу и нагнулся за новой чуркой. Затем, выпрямившись, вытер рукавом пот со лба и хмуро поглядел через долину, напевая вполголоса песнь о сече при Рипнире. Где-то там за холмами сражается войско Черного Доу; вершат великие дела и слагают новые песни. Бек поплевал на ладони, мозолистые от колуна, плуга, косы, заступа и, стыдно сказать, стиральной доски. Эту долину с ее обитателями он ненавидел всеми потрохами. Ненавидел эту ферму и работу на ней. Ведь он создан для битв, а не для колки дров.
Послышались шаги; по крутой тропке от дома поднимался брат. Никак вернулся из деревни. Он что, всю дорогу бегом бежал? Топор Бека взметнулся в небо, и очередной череп южанина разлетелся в щепки. Фестен долез до верха и остановился, уперев трясущиеся ладони в дрожащие колени. Он тяжело дышал, круглые щеки пошли пунцовыми пятнами.
— Что за спешка? — спросил Бек, нагибаясь за очередным чурбаком.
— Там… там… — с трудом стоя на ногах, выговорил вконец запыхавшийся Фестен, — там в деревне люди!
— Что за люди?
— Карлы! Карлы Ричи!
— Чего? — Бек даже забыл опустить топор.
— Того! И у них там набор идет, в войско!
Бек бросил топор на кучу наколотых дров и зашагал к дому, настолько торопливо, что ветер посвистывал в ушах. Фестен, не поспевая за братом, трусил сзади.
— Что ты надумал? — тщетно допытывался он.
Бек не отвечал.
Мимо курятника, мимо тупо жующих коз, мимо пяти больших пней, иссеченных и зазубренных за годы ежеутренних упражнений Бека во владении клинком. Через продымленную темноту жилища с остриями пыльного света, пронзающими плохо пригнанные ставни. По голым половицам и старым, с пролысью мохнатым шкурам. Возле сундука Бек опустился на колени, откинул крышку. С легким нетерпением выкинув что-то там из одежды, он наконец нежно, трепетно дотронулся пальцами и поднял его — то единственное, что было важно.
Мягко блеснуло в полумраке золото, и пальцы Бека, лаская, легли на рукоять. Ощутив четкость очертаний, он выдвинул из ножен фут отполированной стали. Улыбку задумчивой нежности вызывал этот шорох, от которого сладко екало в груди. Сколько раз он вот так улыбался, шлифуя, затачивая, полируя, в мечтах о дне, который наконец настал. Бек вернул меч обратно в ножны, обернулся и… замер.
В дверях, молча на него глядя, стояла мать. Черной тенью на фоне неба.
— Я возьму отцовский меч, — хмуро сказал он.
— Его убили этим мечом.
— Этот меч мой. Хочу — беру.
— Кто ж тебе мешает.
— Ты меня не остановишь, — Бек с решительным видом скидывал что-то в мешок. — Ты сказала, этим летом!
— Сказала.
— И не можешь мне запретить!
— А я пытаюсь?
— В моем возрасте Шубал Колесо семь лет как участвовал в походах!
— Ай молодец.
— И мне пора. Давно пора!
— Я знаю.
Она молча смотрела, как сын укладывает лук со снятой тетивой и несколько стрел.
— Ближайшие месяц-два ночи будут холодными. Возьми мой плащ, он почти неношеный.
Это застало Бека врасплох.
— Я… Не, мам, оставь его лучше себе.
— Мне будет спокойней от того, что он при тебе.
Спорить не хотелось, чтобы не вспылить. Подумать только: весь из себя большой и храбрый, готовый сразиться с тысячей тысяч южан, а боится женщины, которая произвела его на свет. Бек без пререканий стянул со шпенька материн зеленый плащ и, накинув на плечо, направился к двери.
Фестен торчал во дворе и волновался, не понимая толком, что происходит. Бек потрепал его по рыжим вихрам.
— Ну что, теперь ты здесь за мужчину. Коли дрова, веди хозяйство, а я тебе что-нибудь привезу из военных походов.
— Того, что нам нужно, там нет, — сказала мать, глядя на него из тени — не сердито, как бывало, а с грустью.
Бек до этого не сознавал, насколько перерос мать. Ее макушка едва доставала ему до плеча.
— Поглядим.
Он в два шага сошел с крыльца под поросший мохом свес крыши, однако не смог не обернуться.
— Ну, я пошел.
— Повремени минутку, Бек, — мать встала на цыпочки и поцеловала его в лоб, прикоснувшись губами легко, как ветерок.
Притронулась к щеке, улыбнулась:
— Мой сын.
К горлу подкатил тугой комок, и Бека вдруг охватило чувство вины перед матерью, а еще радость от наконец обретенной свободы, и злость за месяцы промедления, и печаль разлуки, и волнение — словом, все разом. Его распирало от сумбура чувств.
Неловко коснувшись напоследок материнской руки, он повернулся и, беззвучно плача, зашагал вниз по тропинке, прямиком на войну. Возможно, тем самым путем, которым когда-то уходил отец.
