— Перезрел уже, — однорукий неодобрительно покачал головой. — На несколько лет припозднился, парень. Где ж ты был?
— Матери помогал по хозяйству.
Сзади кто-то фыркнул. Бек рывком обернулся, ожечь взглядом. На лице Брейта рассасывалась глуповатая улыбка, а сам мальчуган пялился на раздрызганные башмаки.
— У нее еще двое малышей на руках, так что я оставался вместе с ней их поднимать. Тоже мужская работа.
— А теперь вот ты от нее отвлекся.
— Как видишь.
— Имя твоего отца?
— Шама Бессердечный.
Седая голова ошеломленно дернулась.
— А ну без шуточек, малый!
— Зачем они мне, старик. Повторяю, Шама Бессердечный — мой отец. Вот его меч.
Клинок вышел из ножен со звучным металлическим шелестом. Сердце взыграло от его сладостного веса в руке; Бек стоял, воткнув кончик меча в стол. Секунду-другую старик, как завороженный, смотрел на золотисто-зеркальный, закатный блеск клинка.
— Ай да неожиданность. Что ж, малый, будем надеяться, что ты выкован из того же металла, что и твой отец.
— Это так.
— Увидим. Вот тебе первое жалованье, парень, — и он вдавил Беку в ладонь мелкую серебряную монетку.
— Следующий! — возгласил он, снова взявшись за перо.
Вот и все. Не селянин, а солдат Коула Ричи, готовый сражаться против Союза за Черного Доу. Сунув меч в ножны, Бек угрюмо стоял в густеющей тьме под набирающим силу дождем. Девчонка с рыжими волосами, побуревшими от влаги, раздавала грог тем, кто уже отметился. Бек с полным правом получил свою долю и, залив жгучую жидкость в глотку, небрежно отдал кружку и смотрел, как заносят имена Рефта, Кольвинга и Стоддера. На их отношение ему наплевать. Свое имя он утвердил. Ничего, скоро мы покажем, кто здесь трус. А кто герой.
— Уж не муженек ли это моей дочери! — воскликнул Ричи, скаля при свете факелов щербатые зубы. — Чего ступаешь на цырлах, малый?
— Так ведь грязь, — заметил Кальдер.
— А ты боишься сапожки испачкать?
— Как-никак, стирийская кожа, талинской работы.
Кальдер поставил ногу на камень у огня, чтобы приближенные Ричи как следует разглядели.
— Обутки и те привозные, — проворчал Ричи, будто горюя по всему, что есть доброго на свете. — Именем мертвых! Да ты глянь на себя: и как мою умницу дочь угораздило втюриться в эдакий портняжный манекен!
— И как мясницкая плаха, подобная тебе, сумела родить такую красавицу, как моя жена?
Ричи осклабился; заулыбались и его люди. Огонь, потрескивая, выхватывал из полутьмы морщины и рубцы на грубых, опаленных битвами лицах.
— Да вот сам до сих пор дивлюсь. Хотя и не так, как ты: я-то знавал ее мать.
Пара названных бывалого вида ухмыльнулись; глаза затуманились воспоминанием.
— Да я и сам был пригож, пока жизнь не угостила своими харчами.
Двое бывалых хмыкнули. Стариковские шуточки, все о том, как славно жилось в былые времена.
— Харчами, — один из них, крякнув, повел головой.
— Можно словом перекинуться? — спросил Кальдер.
— Все для моего зятя. Ребята?
Приближенные Ричи поднялись, иные не без труда, и, по-прежнему похмыкивая, убрели в темень. Кальдер подыскал местечко у костра и опустился на корточки, руки протянув к огню.
— Трубку будешь? — предложил Ричи, пуская завитушки дыма из своей.
— Нет, благодарю.
Даже среди якобы друзей надо иметь ясную голову. Нынче и так приходилось ступать ощупью, да еще по чертовски узкой тропе. Не хватало оступиться: больно глубок по обе стороны обрыв, а на дне никакой подстилки.
Ричи пустил пару буроватых дымных колечек.
— Как там моя дочь? — спросил он, проводив взглядом их плавный отлет.
— Она — лучшая женщина на этом свете, — ответил Кальдер, не лукавя.
— Какой ты. Всегда находишь что сказать. Возразить нечем. А как мой внучок?
— Все еще немножко маловат для помощи против Союза, но растет день ото дня. Слышно, как стучится ножкой.
— Просто не верится. — Ричи, покачивая головой, смотрел в огонь, задумчиво почесывая седую щетину. — Я, и вдруг дед. Гм! Как будто вчера я и сам был еще ребенком. А с утра смотрел, как стучится в живот матери Сефф. Все так быстро проскальзывает мимо. Скользит, как листики по воде, а ты и не замечаешь. Цени эти моменты, сынок, смакуй их, вот мой тебе совет. Они и есть жизнь. Все, что происходит сейчас, пока ты в мыслях ждешь чего-то там еще. Я слышал, Черный Доу желает твоей смерти?
Кальдер тщетно попытался не подать вида, что ошеломлен столь резкой сменой темы.
— Кто так говорит?
— Черный Доу.
Что ж, ничего странного. Хотя подобная прямота не проливала бальзама на и без того истерзанную душу Кальдера.
— Ему видней.
— Похоже, он направил тебя сюда, чтобы было легче тебя прикончить — если не ему самому, то кому-то, кто надеется перед ним таким образом выслужиться. Доу наверняка думает, что ты начнешь плести козни, настраивать людей против него, пытаться вытянуть из-под него трон. А он тебя в этом уличит и по справедливости повесит, чтоб никто и не возроптал.
— Думает, что дал мне нож, которым я не премину зарезаться?
— Что-то вроде того.
— А может, я осторожней, чем он предполагает?
