Ведунья потянулась вверх, при этом она извивалась, словно в ней совсем не было костей. Зобу вспомнились угри, что водились в озере неподалеку от его мастерской. Когда их вытаскивали из сетей, они тоже эдак извивались, и дети, хватая их, азартно визжали.
— Вы, розовые толстяки, для меня все на одно лицо.
— А Миттерик? — осведомился Доу.
Костистые пальцы Ишри, колдуя, ходили вверх и вниз.
— Немного позади. Сейчас он что-то жует и злится, что Челенгорм ему мешает.
— А Мид?
— К чему знать все? Жизнь станет безрадостной.
Колдунья прогарцевала мимо Зоба, едва при этом не задев, тот отступил и чуть снова не шлепнулся.
— Богу сейчас, видно, та-ак скучно.
Она вставила ступню в трещину, маловатую даже для кошки, и, согнув ногу под неимоверным углом, умудрилась каким-то образом всунуть ее туда по самое бедро.
— Так что действуйте, мои герои!
Ишри крутнулась разрезанным напополам червем, на глазах ввинчиваясь в вековую кладку; следом по замшелой стене, струясь, вползал, втягивался плащ.
— У вас на носу сражение или что?
В трещину каким-то образом проскользнула и голова, и руки; напоследок дважды хлопнули перебинтованные ладони. Наружу торчал палец. Доу подошел и, потянувшись, его обломил. Оказалось, это вовсе не палец, а кусок сухой ветки.
— Магия, — выговорил Зоб. — В ней я не силен.
Жизненный опыт показывал, что от нее больше вреда, чем пользы.
— Я так думаю, у колдунов свои хитрости и все такое, но почему они всегда действуют так, черт возьми, странно?
Доу с чопорным видом отбросил веточку.
— Это война. В ход идет все, от чего есть хоть маломальская польза. Про мою чернокожую соратницу никому ни слова, ясно? Могут понять неправильно.
— А что, по-твоему, правильно?
— Да то, что я, драть твою лети, говорю! — рявкнул Доу, и на этот раз гнев его, похоже, был не напускной.
Зоб поднял открытые ладони.
— Ты вождь.
— Да, черт возьми!
Доу, нахмурясь, уставился на трещину.
— Я вождь, — повторил он, словно убеждая сам себя.
У Зоба почему-то мелькнула каверзная мысль: не воспринимает ли себя порой Черный Доу кем-то вроде самозванца? И куражливая храбрость его не нуждается ли каждое утро в починке, в штопке? Неприятная мысль.
— Ну что, будем биться?
Взгляд Доу метнулся, и снова прорезалась убийственная улыбка, без примеси сомнения или страха.
— Пора, пора их потоптать да растоптать. Ты слышал, что я говорил Ричи?
— В основном. Он постарается оттеснить их к Осрунгу, а ты идешь прямиком на Героев.
— Пр-рямо на них! — рыкнул Доу, будто одним рыком уже верша свой замысел. — Так поступил бы Тридуба!
— А поступил бы?
Доу на полуслове осекся, махнул рукой.
— Да какая разница? Тридуба вот уж семь зим как в грязи.
— Истинно. Где буду нужен я со своей дюжиной?
— Бок о бок со мной, разумеется, когда я буду рваться на Героев. Ты небось ничего на всем свете так не жаждешь, как вырвать холм из лап Союза?
Зоб тяжело вздохнул. Что-то скажет на это его дюжина?
— Угу. Сплю и вижу.
— Настоящий офицер должен командовать, не спешиваясь — верно я говорю, Горст? Самое подобающее для штаба место — это седло!
Потрепав по гриве своего великолепного серого жеребца, генерал Челенгорм, не дожидаясь ответа, нагнулся и проорал конопатому посыльному:
— Скажи капитану, чтобы очистил дорогу всеми возможными средствами и способами! Дорогу очистить, проход наладить! И пошевелиться, нерасторопный мой молодец! Поспешить! Маршал Крой желает, чтобы дивизия продвигалась на север!
Он крутнулся в седле и рявкнул:
— Ходу, господа, ходу! На Карлеон, к победе!
Челенгорм, бесспорно, выглядел удальцом. Небывало юный для того, чтобы командовать дивизией, с улыбкой, говорящей о том, что он готов ко всему. Одет с восхитительной невзыскательностью — пыльный мундир пехотинца, в седле держится как в любимом кресле. Будь он таким же хорошим тактиком, Черный Доу в веригах давно был бы выставлен на обозрение толпы в Адуе. «Но он не тот, а значит, и мы не те».
За генералом хвостом вилась оживленная кавалькада всевозможных штабистов, адъютантов, связных и едва вышедший из мальчишеского возраста горнист — как осы над вареньем, теснясь, оттирая и перекрикивая друг дружку командными возгласами.
Тем временем из самого Челенгорма градом сыпались путаные и противоречивые ответы, вопросы, указания вперемешку с отдельными размышлениями о жизни.
— Справа, справа, конечно же справа! — это одному офицеру.
— Скажи ему, пусть не беспокоится, беспокойство ничего не решает! — это другому.
— Пошевели их, пошевели, маршалу Крою угодно лицезреть всех к обеду!
С дороги нехотя потеснился большой утомленный отряд пехоты, дождался, когда проедут офицеры, и принялся покорно глотать поднятую пылищу.
— Говядина так говядина, — величаво отмахивался Челенгорм, — или баранина, какая разница, у нас тут дела поважней! Вы подниметесь со мной на холм, полковник Горст? С Героев, очевидно, открывается потрясающий вид. Вы же, как-никак, обозреватель его величества?
«Я шут его величества. Почти такой же шут его величества, как и вы сами».
— Да, генерал.
