Но, говоря себе все это, Соня понимала, что себя же пытается обмануть. Мир никогда не казался ей совершенным, и люди не казались, она знала, какова природа человеческая. Она всегда это знала – да, в основном из книг, но и реальность, с которой пришлось столкнуться в Издательском доме Шаховского, а потом, и самым широким образом, во время пандемии, – эта реальность лишь подтвердила, что книги, которые она читала, были правдивы. Но даже работая в реанимации, Соня чувствовала что угодно – сострадание, собранность, усталость, – только не вот этот глубокий страх, в котором теперь тонула, как в омуте, с жутким чувством, что он уже заливает ей легкие, и как же дышать, да никак, ни дышать, ни жить она больше не сможет.
Она промокла. Ноги в босоножках особенно. Надо переодеться. Налить в ванну горячей воды. Может, дрожь бьет просто от холода и после горячей ванны пройдет. А страх от чего может пройти, а отчаяние?..
Соня закрыла окно и принесла тряпку, чтобы вытереть лужу на полу. Но вместо этого села на ковер, прислонившись к дивану. Оцепенение сковало ее.
Звонок показался таким громким, что она не сразу и поняла, откуда он исходит. У Жени был ключ, соседи общались в домовом чате, и никто давно не звонил в ее квартиру, тем более не в домофон внизу, а прямо во входную дверь.
Выйдя в прихожую, Соня от страха не сразу вспомнила о существовании дверного глазка. А когда вспомнила и глянула в него, то распахнула дверь так, что та ударилась о стену.
– Господи, вы же насквозь промокли! – воскликнула Соня. – Входите поскорее.
Она так обрадовалась, увидев Романа, что даже не удивилась. От дождя он стал еще больше похож на птицу. На высокую худую птицу вроде черного журавля.
– Я вошел в подъезд с кем-то из ваших соседей, – сказал он.
– Сейчас дам вам что-нибудь переодеться. Проходите в ту комнату, я принесу.
Он молча прошел в гостиную.
Только открыв в спальне шкаф, Соня сообразила, что ей совсем нечего ему дать. Удобно ли предлагать женские брюки? И рубашку с пуговицами слева? К тому же он гораздо выше ее и шире в плечах, все это будет ему коротко и тесно. А в пляжных бермудах, затягивающихся веревочкой, он замерзнет.
В конце концов она все-таки взяла эти дурацкие ярко-зеленые бермуды и свитер, который купила, когда стал моден оверсайз. Свитер по крайне мере был обычного бежевого цвета.
– Есть только это, – сказала Соня, входя в гостиную. – Мои джинсы вам не подойдут. Не обращайте внимания на цвет и что бермуды летние. Я вам плед дам, и вы не замерзнете, не волнуйтесь.
– Я не волнуюсь. Спасибо.
Он стоял у консоли и рассматривал что-то, лежащее на ней. То есть рассматривал, пока не вошла Соня. Теперь же смотрел на нее – тем взглядом, который волновал ее и успокаивал. Как это может быть одновременно? Она не знала. Это было так странно и так сильно, что Соня вместо того чтобы протянуть Роману одежду, положила ее на подлокотник дивана и обняла его. Она сама не поняла, как это вышло. Но он не удивился и не отшатнулся, а обнял ее тоже. Так они стояли, обнявшись, минуту или даже больше, не понимая, почему это происходит. Или только она не понимала?
– Когда Алеся пересказала… – Соня наконец подняла голову от его груди и заглянула ему в глаза. – То, что ей сержант говорил про ребенка. Что вы ей велели не повторять и забыть. Я подумала, что он мог бы так не только сказать, но и сделать. Понимаете? Если бы тот сержант знал, что ему за это ничего не будет, он бы так и сделал.
Она подумала, что зря все это говорит. Ее слова звучат дико, и он сейчас ответит, что такого не может быть.
– Да, – ответил Роман. – Он бы так и сделал. Не задумываясь.
В его глазах, темных, поблескивающих, как отшлифованный срез благородного камня, глубокое внимание соединялось с печалью.
– Но как с этим жить? – спросила Соня. – Что мне с этим делать?
И сразу устыдилась инфантильности своего вопроса. Конечно, он ответит то же, что и каждый ответил бы: что она все равно не может этого изменить, что не стоит себя разрушать и надо просто об этом не думать…
– Не знаю, Соня. – Печаль в его глазах стала еще глубже. – Что жить с этим трудно, знаю. А что с этим делать… Я люблю вас, – сказал он.
– И я.
Это вырвалось у нее само собою. Минуту назад она не думала, что любит его. Но думала или нет, а это уже и тогда было так. Она почти не удивилась, поняв это.
Он наклонил голову и коснулся губами ее губ. Это показалось ей таким же естественным, как его слова. Но от поцелуя волнение стало в ней сильнее, чем безотчетный покой, который охватывал в его объятиях – и сейчас, и раньше, в машине.
Мокрая рубашка облепляла его плечи.
– Вы простудитесь, – сказала Соня.
– Нет. В экспедициях это часто, я привык.
Она расстегнула пуговицы на его рубашке. Когда-то бабушка говорила ей, что считается приличным перейти к интиму не раньше третьего свидания. Сама, впрочем, родила от мужчины, которого видела первый и последний раз в жизни. Но тогда были особые обстоятельства. Что ж, сейчас тоже.
