Мы с Энцо смотрим друг на друга, пока я указываю пальцем на пол.
— Это идет оттуда, — шепчу я.
— Черт. Думаешь, они прячут их там?
— Есть только один способ это выяснить.
Энцо достает из кармана фонарик, и шестеро мужчин с нами делают то же самое, все мы ищем какую-нибудь дверь. Мы обшариваем каждый сантиметр этого места, но ничего не находим.
— Черт! — кричу я, опрокидывая ящик, когда моя рука сжимает заднюю часть шеи.
— Босс, — окликает один из наших людей.
— Что? — Я поднимаю на него глаза, когда моя грудь разрывается от неровного дыхания.
— Смотри. — Он указывает вниз на мои ноги, и я слежу за его движением, пока…
Мой взгляд останавливается на квадратном люке, замаскированном под плитку, с маленькой коричневой ручкой.
Я приседаю, свистом подзывая Энцо и других мужчин. Не теряя времени, я поднимаю дверь, не обращая внимания на то, пять, десять или сто их людей там внизу. Я справлюсь с каждым из них в одиночку. Я разорву их тела, кусок за куском, и разбросаю их по этому проклятому месту, прежде чем позволю им помешать нам спасти всех людей, которых они заперли.
Все закончится сегодня ночью.
С фонариком наперевес я спускаюсь вниз, мои шаги стучат по металлу. Вонь мочи атакует мои рецепторы, и я задыхаюсь, борясь с ней.
— Что это за запах? — Энцо бормочет позади меня.
— Что это, черт возьми, по-твоему, такое? Заткнись на минуту.
— Эй? — Я зову. — Кто-нибудь здесь есть?
Сначала я ничего не вижу — только бетонную стену перед собой, и моя надежда почти угасла. Но как только я поворачиваю направо, я вижу их.
По спине пробегает дрожь.
Клетки. Так много чертовых клеток.
Женщины. Дети.
Их лица измазаны грязью и кровью, их тела едва одеты, они скрючились в ящиках, похожих на большие собачьи клетки, в некоторых по два человека за раз. Здесь более двадцати ящиков, по крайней мере.
— Пожалуйста, — раздается женский голос прямо передо мной.
Ее светлые волосы облепили исхудавшее лицо. Ее скулы выпирают, а руки настолько тонкие, что могут треснуть.
— Им нужно поесть, — умоляет она, ее брови трусливо сдвинуты, когда она обхватывает колени. — Мы голодны, сэр. Просто накормите детей. Дайте им что-нибудь. Не оставляйте их здесь. Они умрут.
— Нам нужно больше людей и больше фургонов. — Мой голос повышается, чтобы убедиться, что все мои ребята слышат.
Роджер вызывает по рации подкрепление.
Когда мой фонарик бьет в направлении потолка, я нахожу там единственную лампочку. Я дергаю за шнур, давая достаточно света, чтобы мы все могли выключить фонарики.
— Эй… — Я подхожу к клетке женщины с поднятыми руками.
Она вздрагивает, все ее тело сотрясается от сильной дрожи.
— Я не причиню тебе вреда. — Я сохраняю ровный и мягкий тон. — Я не один из них. Я не один из тех, кто поместил тебя сюда. Мы здесь, чтобы спасти тебя. Чтобы вытащить вас всех отсюда.
Из других ящиков доносится шепот.
— Почему мы должны вам верить? — спрашивает она, убирая прилипший ко лбу клок волос. — Единственные люди, которые спускаются сюда, это те, кто причиняет нам боль. Откуда нам знать, что вы другие?
— Я не знаю, как я могу доказать тебе это, но я надеюсь, что, глядя в мои глаза, ты увидишь, что я говорю правду. — Я делаю еще несколько шагов ближе. — Мы искали вас всех. Мы просто хотим помочь вам, ребята.
Она садится чуть выше, выглядя чуть менее испуганной. Эти бедные люди, живут хуже, чем животные.
— Люди, которые в этом замешаны, убили моих родителей и моего младшего брата давным-давно, когда ему было всего восемь лет, — объясняю я. — Так что, поверьте, я хочу убить их всех. Жестоко.
Ее лесные глаза на мгновение опускаются на пол, прежде чем она снова поднимает взгляд.
— Мне жаль, — вздыхает она. — Они убили и моих тоже. Мои родители задолжали Палермо, которые не могли расплатиться, поэтому они забрали меня, когда мне было шестнадцать, вместе с моей двенадцатилетней сестрой.
Ее голос понижается, когда она опускается на колени.
— Она тоже здесь?
Она качает головой.
— Теперь она мертва. Убита во время одной из их… эм, вечеринок.
Я вижу по ее выражению лица, что она не хочет говорить больше, не зная, как много я знаю.
— Клуб? — спрашиваю я.
Она снова кивает, ее веки полузакрыты, а лицо скорбно изгибается.
— Ты знаешь, где он находится?
— Нет. Никто из нас не знает. Когда мы им нужны, они приводят нас в порядок, завязывают глаза и отводят туда. Я даже не знаю, как туда добраться. Мне жаль.
— Не извиняйся. Мы найдем его. — Я придвигаюсь ближе. — Итак, как насчет того, чтобы вытащить вас всех отсюда в чистое место?
— Лишь бы там был душ. — Она слегка улыбается.
Настала наша очередь — вскрыть все камеры и выпустить детей, в основном малышей до десяти лет, и женщин не старше двадцати.
Мой пульс бьется громче при виде этих крошечных, оборванных лиц, выглядящих такими испуганными. Одни. Я многое видел и многое сделал, но найти их, знать, что мой брат был такого же, мать его, возраста… это убивает меня.
— Как тебя зовут? — спрашивает женщина, когда я помогаю ей выбраться из клетки.
— Я Данте. Мой брат Энцо — тот, что слева от меня. — Я показываю жестом, наклонив голову.
— Я Серена.
