Несколько секунд она выдерживала мой взгляд. Затем глаза ее приобрели другое выражение, в них появился какой-то блеск.
– Ax! – вскричала она с таким видом, будто прочла что-то в моем лице. – Ах, это ужасно!.. Господи!.. Ведь я… Да помоги же мне, Питер, – добавила она, но это относилось не ко мне, а к ее спутнику. Я тоже повернулся к нему.
– Послушайте, – сказал я, – я не знаю, кто вы такой и что все это значит, и все же…
– Ну да, конечно, – сказал он, как бы внезапно все себе уяснив. – Ну конечно, вы не знаете. Я – Питер Радл.
Наступило длительное молчание. Я решил, что хватит делать из меня дурака, и повернулся, чтобы уйти. Тогда он сказал:
– Нельзя ли нам зайти куда-нибудь поговорить? Видите ли, мы оба Питеры Радлы, и вы и я, в этом вся загвоздка.
– По-моему, это не то слово, – сказал я холодно и собрался уходить.
– Вы просто ничего не понимаете, – раздался его голос у меня за спиной. – Это же машина старого Уэтстоуна. Она работает.
Возвратиться ко мне домой мы, конечно, не могли, и единственное место по соседству, которое я в ту минуту мог припомнить, была верхняя комната кафе «Юбилейное». Большинство наших институтских сейчас как раз заканчивало работу, но пока они доберутся до кафе, пройдет не меньше часа. Подтверждать мнение о моих личных делах, сложившееся у людей и успевшее дойти до ушей директора, мне отнюдь не хотелось, а потому я сначала поднялся наверх и, убедившись, что там никого нет, подошел к окну и поманил их. Девушка, подававшая нам чай, не казалась слишком смышленой. Если она даже уловила наше сходство, это не произвело на нее заметного впечатления. Когда она ушла, Джин разлила нам чай, и мы принялись за дело.
– Вы, наверно, помните концепцию времени, созданную старым Уэтстоуном, – сказал, наклонившись ко мне, мой двойник. – В качестве примера, хотя и приблизительного, он приводил замерзающее море. Настоящее, по его теории, напоминает ледовую корку, которая ползет все дальше и дальше и становится все толще. Позади остается застывшая масса льда, представляющая прошлое, впереди – текучая вода, олицетворяющая будущее. Можно предсказать, что за определенное время определенное количество молекул будет схвачено морозом, но невозможно предсказать, какие именно это будут молекулы и в каких соотношениях они в этот момент окажутся.
С прошлым, с застывшей массой, считал он, мы скорее всего ничего не поделаем, но ему представлялось, что когда-нибудь удастся проникнуть дальше передней кромки, иначе говоря – настоящего. Если б это оказалось возможным, мы начали бы создавать маленькие форпосты застывшей материи. С течением времени кромка льда достигнет их и они сделаются частью всей ледяной массы, частью настоящего. Иными словами, забегая вперед, мы создаем участки будущего, которые непременно воплотятся в настоящее. Конечно, нельзя предугадать, на какие молекулы будущего наткнешься, но коль скоро вы их обнаружили, вы тем самым связали их между собой и, закрепив эти сочетания, сделали их частью неизбежного будущего.
– Отлично все это помню, – ответил я ему. – В этом как раз и был его заскок.
– Конечно, заскок, – немедленно согласился мой собеседник. – Все, кто пытался ему помочь, рано или поздно убеждались в этом и уходили от него. Но он-то сам этого не считал. Упрямый был, как осел.
При этих словах он взглянул на Джин.
– Да-да, я знаю, – сказала она с грустью.
– И старик все трудился над машиной, которая подтвердила бы правильность его теории, а из этого ничего не могло выйти – ведь теория-то безумная. Поэтому он и не сумел использовать возможности, которые открывались в ходе его опытов. Ничто не могло заставить его хоть на шаг отступить от своей теории, и он гонялся за своей мечтой, пока вконец не извелся. Вот он и умер до срока, а его аппараты стоят без дела, и никому они не нужны. Ну, а потом, вскоре после этого, мы с Джин поженились…
Я почувствовал, что все вокруг снова начинает заволакиваться туманом.
– Но Джин не вышла за вас. Она вышла за Фредди, – возразил я.
– Погодите минутку. Я сейчас к этому подойду. Так вот, вскоре после того, как мы поженились, у меня возникла своя, совершенно иная теория времени. Джин позволила мне воспользоваться аппаратами своего отца – теми, с помощью которых я мог доказать правильность своей теории. До некоторой степени это мне удалось, и сегодня вы видите реаультат.
Он замолчал.
– Для меня все здесь по-прежнему сплошной туман, – сказал я.
– Ничего, я сейчас изложу вам основы своей теории. Я отнюдь не утверждаю, что она безупречна, но, во всяком случае, практический результат налицо – мы сидим здесь и разговариваем друг с другом.