Аббат сунул в лицо Николая указательный палец, чтобы остановить его.
– Ты пойдешь на службу. – Он еще раз воздел свой перст. – Ты будешь думать о зле, которое причинил этому монастырю. Ты забудешь этого мальчика. А я… я отвезу его в один из моих сиротских приютов и буду заботиться о нем, как забочусь о сотнях тысяч других душ, находящихся под моей опекой. Он не понесет наказания за тот ущерб, который нанес сегодня. Но и выгоды не получит.
Аббат впился в мою шею пальцами и потащил меня прочь из комнаты. Я заплакал.
– Если ты еще когда-нибудь прервешь мою мессу, – шепнул он мне на ухо, – я отрежу тебе язык и скормлю его…
– Стойте!
Мы обернулись. Николай стоял на верхней ступеньке лестницы. Мешка с картошкой на его плечах как не бывало. В глазах его блестели слезы.
– Вы не можете сделать этого, – сказал он.
– Ты понимаешь, что говоришь? – спросил аббат.
– Аббат, я поклялся защищать этого ребенка.
На мгновение аббат потерял дар речи. Я услышал, как дыхание замерло у него в горле. Я почувствовал, как его сжатая рука затряслась от ярости, и так же дрожал его голос, когда он наконец заговорил:
– Ты только единожды давал клятву, брат Николай, и твоя клятва была дана этому аббатству. Поэтому позволь мне выразиться ясно: у тебя есть выбор. Ты можешь вернуться к своей первой и вечной клятве, и я отведу этого ребенка туда, куда мне будет угодно. Или же ты можешь нарушить эту клятву, и тогда ты и этот ребенок незамедлительно оставите монастырь. Второе мне нравится больше.
Лицо Николая было красным, как в те моменты, когда он бывал пьян.
– Отец, я молю вас о прощении, я выбираю…
Выбор его так и остался неизвестен, потому что в тот самый момент мы услышали голос человека, который, спотыкаясь, поднимался вверх по лестнице.
– Хвала Господу, – произнес этот новый голос. – Аббат, вы нашли его.
– Ульрих фон Геттиген. – Желтокожий человек задохнулся и протянул ко мне потную руку. – Regens Chori[13] того аббатства.
Я постарался увильнуть от этой руки, как будто она также намеревалась потащить меня вниз по ступеням. Я узнал этого человека. Именно он стоял в церкви перед певчими, когда я попытался присоединиться к ним.
– Да, я нашел его, – сказал аббат. Он стянул меня вниз еще на одну ступеньку, и я оказался между двумя мужчинами. – И теперь он отправляется в Роршах. И больше не будет нас беспокоить.
– Нет, – сказал регент и схватил меня за руку.
Аббат еще крепче сжал мою шею.
– Что вы имеете в виду? – спросил он.
Ульрих перевел взгляд с аббата на Николая, потом снова посмотрел на аббата. Я попытался высвободить руку, но хватка регента была крепкой.
– Ради хора, конечно.
– Хора?
– Да.
В наступившей за этими словами тишине я перестал извиваться и внимательно посмотрел на Ульриха фон Геттигена. Его желтая кожа туго обтягивала череп и была почти прозрачной, как у цыпленка, которого на короткое время поместили в кипящую воду. Седые волосы, казалось, были выварены до основания, подобно перьям, – их жидкие пучки торчали у него за ушами и на макушке.
И все же то, как он выглядел, поразило меня гораздо меньше, чем то, как он звучал. Хотя дышал он с трудом, струйка воздуха, выходящая из его рта, была легкой, как шепот, она напоминала сквознячок, дующий в щель под дверью. Его сердце билось так тихо, что мне почти не удавалось его услышать, и, хотя я очень старался обнаружить еще какие-нибудь зацепки, которые помогли бы мне лучше узнать его – как он потирает руки или как хрустят его колени, – я не слышал ничего.
– Нам нужно послушать, как он поет, – сказал Ульрих.
Он притянул меня к себе и от нетерпения закусил губу.
– Мы уже слышали, как он поет. В наивысшей степени раздражающе.
– Всего несколько нот, аббат. Всего одно мгновение, возможно, это нечто экстраординарное.
– Послушайте его, – встрял Николай.
Аббат и Ульрих повернулись к громадному монаху, который все еще стоял на верхней ступени лестницы.
– Тебя это не касается, – сказал аббат. Но потом все же повернулся к регенту и пробормотал: – Хорошо, мы прослушаем мальчика.
Вчетвером мы спустились по лестнице и запетляли по незнакомым коридорам. Ульрих не отпускал мою руку до тех пор, пока мы не вошли в большую комнату с зеркалами вдоль одной из стен. У противоположной стены располагалась небольшая сцена. В центре комнаты стояло сооружение, которое было похоже на гроб с тремя рядами клавиш на конце. Я очень испугался, вообразив, что они собираются похоронить меня в нем живым. Ульрих поставил рядом с гробом стул, приподнял меня и посадил на него. Он увидел мои глаза, испуганно уставившиеся на деревянный ящик, и сказал ласково, насколько позволял его срывающийся голос:
– Ведь тебе раньше никогда не доводилось видеть клавесин? – Он нажал на одну из клавиш, и прекрасный, чистый звон наполнил комнату. – Ты можешь спеть эту ноту, не так ли, мой мальчик?
Трое мужчин в нетерпении уставились на меня, и мне показалось, что еще немного, и стул опрокинется подо мной.
Ульрих облизал губы и снова ударил по клавише:
– Вот эту ноту.
Мой рот пересох, а язык стал толстым от ужаса.
