Этим утром события развивались с поразительной быстротой и все устремлялись к одному и тому же завершению. Ему по-прежнему не нравилось происходящее — оно было слишком ярким, слишком дерзким для Робана, — но он вынужден был согласиться, что гораутец действовал с подлинным изяществом. В свете того что сейчас произошло, он уже не мог серьезно заявить, что сомневается в этом человеке. Он может потерпеть неудачу, они все могут потерпеть неудачу в этом деле, но Блэз де Гарсенк не оставил себе никакой возможности предать их, когда поднял над своим шатром знамя королей Гораута в это утро.
Робан сделал неприметный жест, и один из его людей, стоящих на расчищенном пространстве позади павильона, поспешно подскочил к нему. Он велел ему бежать за лекарем графини, а также за жрицами-целительницами.
Он увидел, как стоящий посреди поля Уртэ де Мираваль с опозданием повелительно взмахнул рукой, подозвал двух коранов и велел им унести тело аримондца. Робан большую часть жизни провел при дворе. Он хорошо знал, почему Уртэ произвел этот блестящий выстрел из лука с дальнего расстояния из-за шатра. Он не сомневался: герцог был уверен, что найдет Блэза уже мертвым, когда явился в комнату Делонги вместе с графиней позавчера ночью. Им не руководила какая-то особая ненависть к молодому корану — весьма вероятно, де Мираваль даже не знал, кто такой Блэз, — это был бы просто еще один удар, еще один глупый, мелочный, разрушительный удар в бесконечной войне Мираваля и Талаира. Бертран ценил гораутца и держал его возле себя; поэтому Уртэ де Миравалю было бы приятно видеть его мертвым, и в других основаниях он не нуждался. После этого аримондец был бы брошен на милость судьбы, как и случилось, а иметь дело с неудобной, возможно, опасной дамой из Портеццы пришлось бы графине. И Робану, конечно; трудные дела всегда доставались Робану.
Он смотрел, как приближается Блэз де Гарсенк, он шел с явным трудом. На некотором расстоянии позади него двое одетых в зеленое коранов Мираваля бежали по траве, повинуясь приказу своего господина. Робан был вдумчивым человеком, и ему уже давно казалось странным — и сейчас он опять удивился, — что ни один из ударов враждующих герцогов не был направлен друг против друга. Словно каким-то невысказанным, непризнанным образом они нуждались друг в друге, чтобы оживлять горькие воспоминания о тех давних годах, давать друг другу основание для продолжения жизни, каким бы необъяснимым это ни казалось.
Робану это представлялось смехотворным, безнадежно иррациональным, непонятным, как языческий ритуал, но одновременно было правдой и то, что однажды сказала графиня: практически невозможно вспомнить об одном из этих людей и не вспомнить тут же о другом. Они прочно связаны друг с другом, подумал Робан, смертью Аэлис де Мираваль. Робан поднял глаза и увидел Бертрана, непринужденно и свободно сидящего в кресле под золотистым навесом графини. Он широко улыбался, глядя на то, как Уртэ шагает впереди своих коранов, уносящих с поля тело аримондца.
Это никогда не прекращалось. И никогда не прекратится, пока оба они живы. И кто знает, каких людей — и какие страны — они затянут вместе с собой в черную сеть, оставшись навсегда в том времени, более двадцати лет назад, когда в Миравале умерла черноволосая женщина?
Человек, который только что заявил свои права на трон в Горауте, стоял сейчас перед правительницей. Робану показалось, что он выглядит не так, как прежде, даже делая скидку на то, что, когда канцлер видел его в прошлый раз, он лежал связанный и почти голый на постели женщины. Гораутец, несмотря на очевидную боль от ран — из его разрубленного уха капала кровь, — держался с достоинством, стоя перед двумя царственными дамами Арбонны и королем Валенсы. И он был не так молод, как думал сначала Робан. В выражении его лица в тот момент читался намек на печаль. Такого выражения не бывает у молодых людей.
Позади него стояли кузен Бертрана и сын Виталле Коррезе и еще третий коран в мундире замка Бауд. Они уже выглядят, как его свита, подумал канцлер. Или манеры самого гораутца создавали такое впечатление? Может ли само заявление о правах вызвать столь большие перемены? Может, решил Робан, если цель так высока. Часто люди бывают такими, какими их видят другие, не более и не менее, и никто на свете никогда не посмотрит на этого северного корана так, как раньше. Возможно, вдруг подумал он, этим объясняется его печаль.
Графиня поднялась, жестом приказав окружающим не вставать. Робан не видел ее лица, но знал, что она не улыбается. Только не сейчас, когда так много поставлено на карту. Она сказала своим звонким, ясным, далеко слышным голосом:
