Несомненно, раздались бы и другие крики одобрения, гром аплодисментов в честь певицы и трубадура, написавшего эту песню, но как раз в это мгновение дверь «Льенсенны» с грохотом распахнулась, впустив веселый шум с темнеющей улицы. Блэз быстро обернулся, увидел того, кто там стоял, и течение вечера с этой секунды полностью изменилось.
Он смотрел на того всадника на вороном коне, которого убил у озера Дьерн.
Конечно, это был не он. Это был не тот же самый человек; мертвые остаются мертвыми, даже здесь, в Арбонне, даже в канун дня летнего солнцестояния. Но выглядел он таким же смуглым и высокомерным, его тяжелое и мускулистое тело и исходящее от него ощущение угрозы были точно такими же, какими их запомнил Блэз в тот день у озера, рядом с аркой Древних.
И этот человек смотрел на него взглядом, полным одновременно ненависти и жаркой радости.
Стоящий рядом с Блэзом Валери быстро пробормотал, кривя рот:
— Я собирался рассказать тебе. Мне следовало это сделать раньше. Его брат, близнец. Будь очень осторожен.
Блэз слушал, не отрывая глаз от аримондца у двери. Этот человек носил зеленые цвета Мираваля, и у него тоже был клинок, кривая сабля его страны.
Уртэ де Мираваль встал не спеша; то же самое сделал Бертран, сидевший по другую сторону от Арианы де Карензу. Дама осталась сидеть, но повернулась на стуле и взглянула через плечо в сторону двери.
— Кузман, — произнес герцог Миравальский, — я гадал, где ты и почему так долго. Видишь, как я обещал тебе, здесь находится тот гораутский коран, с которым ты так хотел встретиться.
— Я это вижу, — ответил аримондец. Он говорил низким, почти музыкальным голосом и улыбался. — Я очень рад. В моей стране есть поговорка: с убийцами надо кончать быстро, чтобы зеленая трава не увяла под их шагами. Ты выйдешь вместе со мной или ты сражаешься только на расстоянии?
— Это было не убийство, — резко вмешался Валери раньше, чем Блэз мог ответить. — Жрецы и жрицы с острова Риан были свидетелями и все рассказали.
Казалось, человек по имени Кузман не слышит. Нечто жуткое было в его улыбке, в том, как все его существо сосредоточилось на Блэзе. Однажды в одном из замков Гётцланда Блэз видел, как один человек так же смотрел на другого, и еще до конца ночи все закончилось смертью. Теперь в ответ на этот откровенный вызов Блэз почувствовал, как в нем снова вспыхнул гнев при воспоминании о встрече у озера, об отвратительных словах, с наслаждением произнесенных аримондцем.
— Ты и правда огорчен, — сказал он человеку у двери, нарочито расслабленным, почти ленивым голосом, каким мог это произнести его друг Рюдель или даже Бертран де Талаир. — Скажи мне, я убил твоего брата или твоего любовника? Или это был один и тот же человек?
— Берегись! — снова настойчиво прошептал Валери. Но Блэз с удовольствием увидел, как застыла улыбка аримондца, стала жесткой и неестественной, как у трупа, улыбкой смерти.
— У тебя грязный язык убийцы, северянин. — Это произнес Уртэ де Мираваль. — Не понимаю, почему мы позволяем ему свободно болтать этим языком в нашем присутствии, чтобы потом он посылал свои шпионские донесения Адемару Гораутскому.
Значит, теперь сюда приплели еще и это. Как и следовало ожидать.
— Последняя мысль — это мысль глупца, — хладнокровно возразил Бертран. — Что касается убийства: на этого человека устроили засаду, когда он мирно ехал по горной дороге во владениях графини. Его пони был убит, и его конь, и шесть трусов из твоих прислужников пытались убить его самого. Я бы не стал на твоем месте так многословно распространяться об убийстве, мой дорогой де Мираваль. Вместо этого я бы ненадолго задумался о мастерстве моих коранов, если бы мои шестеро убийц полегли от руки одного человека.
— Все это слова, — с презрением возразил Кузман Аримондский. — Слова и хвастовство, достойные сожаления пороки Арбонны. Мы с этим человеком можем покончить с этим наедине, на улице, и никому нет нужды участвовать в этом. Если он только не слишком испугался. Что до того нового закона, о котором вы упомянули…
Он сделал два шага в зал, грациозно, как дикий кот, и опустился на колено перед Уртэ.
— Мой господин, вопросы, связанные с честью моей семьи вынуждают меня просить разрешения на время оставить службу у вас, чтобы мои действия не отразились на ваших делах. Вы меня отпустите?
— Он этого не сделает, — произнес ясный, холодный голос. Единственный голос в этом зале, который мог попытаться употребить власть в тот момент.
Все повернулись к ней. Ариана де Карензу не потрудилась встать или даже повернуться лицом к мужчинам. Она продолжала смотреть через плечо, небрежно, ее черные волосы ниспадали вдоль спинки стула. Но в ее словах не было ничего небрежного.
