— Да, умирает — провалиться мне сквозь землю, если это не так. Он почти перестал есть: чашечка молока— это все. Она старается изо всех сил, но все напрасно. Вчера она подала ему вареного голубя и всеми святыми заклинала его поесть. «Господин Шпан, господин Шпан, так ведь продолжаться не может!» Но он даже не притронулся к этому голубю. Он съел только голубиное сердечко, плававшее в соусе, больше ничего.
— Люди добрые, люди добрые!
— И часы он остановил.
— Какие часы?
— Ну, часы в большом футляре, которые били так торжественно, как церковный колокол.
— Часы красного дерева? Неужели?
— Да, и теперь в доме мертвая тишина. И выглядит он так, что смотреть больно. Краше в гроб кладут.
Бабетта в отчаянии ломала руки. Завтра она навестит его, завтра же, и скажет ему… Ведь они старые знакомые, ведь она столько лет прожила в его доме! Но Шальке тихо рассмеялась. Он не впустит Бабетту. Он никого не впускает, квартира заперта на ключ, а ключ он держит в кармане. Он уже несколько месяцев не разговаривает ни с кем, один только раз у него был вечером нотариус Эшерих. Ах, просто беда, да и только. А в лавке дела идут все хуже, да оно и понятно: Шпан передоверил все приказчику, но тот не может управиться. «Долго ли так будет продолжаться, фрау Шальке?» — спросил ее вчера приказчик. Ах, ах! Шальке вздохнула и взялась за свою чашку.
Затем она заговорила другим тоном. Она не может больше говорить об этих грустных вещах, которые и так угнетают ее день и ночь. Она заговорила о всех слышанных ею сплетнях, о своих планах на будущее, о блюдах, которые Екель собирается подавать в своем ресторане, и в конце концов о Христине. Да, наконец-то она может сообщить нечто приятное, — а она чуть было не забыла! Недавно брат опять прислал ей подробное письмо. Да, им наконец живется хорошо, Христине и доктору Александеру, и она от души этому рада. Доктор Александер теперь стал совладельцем бара «Феникс», в котором он раньше просто служил. По-видимому, он получил откуда-то деньги. У них теперь собственная квартира, и Христина носит красивые платья и модные шляпы. Самое худшее у них, по-видимому, позади, и этому можно только радоваться.
А теперь Шальке заявила, что ей пора, — она и так слишком задержала Бабетту. Она допила свою чашку и облизала губы кончиком языка. Потом натянула пальто.
— Оно послужит мне еще несколько лет, — сказала она, — а в сундуке оно только истлело бы. Спасибо за кофе, Бабетта, и не забудь про корзины.
Бабетта была страшно расстроена. Шпан! Шпан! Она плакала, лежа в постели, и не могла заснуть.
— Что с тобой, Бабетта? — спросил Карл.
Ах, этот Шпан, этот Шпан, она не может забыть о нем.
— Вот как бывает, Карл, — говорила она, — вот он и дождался, — ведь его погубило собственное упрямство. У него что-то не так, с ним случаются заскоки, и тогда уж он ничего с собой не может поделать. Вот это-то его и сгубило.
Она испытывала безграничное сострадание к нему — она ведь знала его хорошие стороны. Он был благороден и правдив, — олицетворение справедливости. А если он и скуповат и не дает целого хлеба, то половину-то он все-таки дает! И никогда она не слыхала от него ни единого слова лжи!
— Вот что нынче творится с людьми, Карл, — говорила она, — видишь, теперь уже не так, как раньше; на свете больше нет настоящей любви, и мир должен из-за этого погибнуть.
Но тут заплакал Себастьян, Бабетта вылезла из кровати и стала на руках качать ребенка, шлепая по полу босыми ногами и продолжая твердить одни и те же слова:
— Нет любви, нет настоящей любви, вот что губит людей, понимаешь, Карл?
Огород Рыжего пышно разросся. Теперь это был просто образцовый огород — его можно было показывать на выставке садоводства.
— Огород у тебя вышел на славу, Рыжий! — сказал Герман, удивленно покачивая головой. — Ну-ка, возьми свою лопату и пойдем. Пора нам наконец приняться за канавы.
Уже несколько недель он читал Рыжему целые лекции о том, как, по его мнению, можно улучшить водоотводные канавы на лугах.
Они спустились к озеру и, обливаясь потом, потащили осмоленный челн через заросли камыша к лугам. Герман сказал, что им давно пора приняться за расчистку и расширение канав. Луга начинают загнивать, воздух не проникает больше в почву, земля становится слишком холодной для корешков.
Герман хотел сделать канавы настолько широкими, чтобы по ним свободно мог проходить челнок. Тогда будет очень легко содержать их в порядке.
— Ты меня понял, Рыжий?
Да, он понял. На следующий день Рыжий работал уже один, и так продолжалось без перерыва целыми неделями. Всего надо было прорыть около двадцати широких канав длиной в сто пятьдесят шагов каждая. Это была поистине геркулесова работа, но Рыжий работал не поднимая головы и шаг за шагом терпеливо продвигался вперед, копая ил как землечерпалка. И все же в это лето ему, как видно, не управиться.
Однажды утром, когда он был занят вычерпыванием ила из канавы, к нему подошел почтальон и передал ему письмо.
— Вы будете Петер Ройтер?
— Да, я.
