Но потом появился другой. Это уже было дело иное. Герман не поднимал головы — он пробовал острие своего складного ножа. Так вот, явился молодой господин фон Дитлей, и весь город только и говорил что о нем. Молодой фон Дитлей вернулся с фронта, раненный в грудь и худой как смерть. Ну, этот господин фон Дитлей стал ежедневно заходить в лавку Шпана за какой-нибудь покупкой, лишь бы повидать Христину. Христина сама рассказывала ей. Он так открыто ухаживал за девушкой, что все заговорили об этом.
Герман покачал головой. Он приложил нож к большому пальцу и вскрыл нарыв.
Бабетта болтала без конца. Но и этого жениха Христина не очень-то жаловала. А ведь он был из самой лучшей семьи, и она могла сделать хорошую партию. Теперь он в санатории в Швейцарии.
— Нет, она ни на кого не обращает внимания, — сказала Бабетта. — Но о тебе она справлялась каждый раз!
И, так как Герман ничего не отвечал, она добавила:
— Можно подумать, что она ждет кого-то!
Операция была закончена. Герман протянул Бабетте палец, обернутый тряпочкой.
— Завяжи, Бабетта! — попросил он. — Потуже! Мне не больно.
Он вдруг страшно заторопился. Ему нужно немедленно приниматься за работу. Бабетта удержала его.
— Послушай, Герман, — начала она, и в ее голосе зазвучали странные, обидчивые нотки. — Ты давеча сказал…
— Что я сказал?
— Что вам скоро придется самим варить суп. Мне это обидно, Герман, мне это, право же, обидно! Неужели я это заслужила?
— Да погоди, Бабетта! Я ведь не думал ничего плохого! — Он обнял ее за плечи.
— Ведь я только так, между прочим сказала, что у меня четыре с лишним тысячи марок в сберегательной кассе! Никаких дурных намерений у меня при этом не было.
Она провела рукой по глазам. Теперь все ее лицо было перепачкано мукой.
— Почему ты не берешь этих четырех тысяч, Герман? — вдруг спросила она.
Герман опустил глаза.
— Что ты хочешь этим сказать? — Он покраснел.
Она хотела… Ну, словом, она хотела сказать, что он может взять эти деньги, если ему нужно. Ведь они пригодились бы ему для хозяйства!
— Ты очень добра, но этого никогда не будет!
Герман принадлежал к числу людей, умеющих только давать, но не брать.
— Ты же сможешь мне их потом отдать! — воскликнула Бабетта.
— Никогда, ты ведь меня знаешь. Спасибо, Бабетта, но я не возьму.
Герман вышел.
Бабетта тихонько заплакала. Почему он так высокомерен? Зачем обижает ее? Ведь она уже почти десять лет живет в Борне!
Бабетта все еще была обижена. Вчера она плакала, сегодня не говорила ни слова. Когда Герман, собравшись после обеда в город, попрощался с ней, она, чтобы не отвечать, стала изо всех сил дуть на огонь.
Герман медленно спускался с холма. Ночной иней за день растаял и остался только в тех немногих местах, куда не проникало солнце. Взор Германа испытующе скользил по склону, покрытому озимью, — он всегда, проходя мимо, внимательно осматривал посевы. Всходы были недружные, чахлые и немощные, верхушки пожелтели, прихваченные холодом. Почва была истощена, поля казались запущенными, пришли в упадок. Одна из полос даже заросла хвощом. Проезжая дорога, ведущая через поля, вся бы^та в ухабах и выбоинах. Ее надо будет засыпать щебнем. Рыжему придется долго таскать сюда свою тачку. Работа, работа, куда ни глянь! В эту зиму не придется ни одной минуты сидеть без дела!
Он перешел через маленький каменный мостик, под которым торопливо журчал ручей, и свернул на шоссе. Огромные старые липы по краям дороги почернели от сырости, верхушки их сливались с блекло-зеленым, туманным, низко нависшим небом. Отсюда были уже видны первые городские строения.
Герман брел очень медленно, и чем ближе он подходил к крайним домам, тем нерешительнее становились его шаги. Странное волнение охватило его. Город! Опять он здесь! Он может встретить знакомых, ^они начнут его расспрашивать, а что, в сущности, может он им сказать в ответ? Он вдруг остановился. Скоро он будет стоять лицом к лицу с Христиной, — а что он скажет ей?
Христина Шпан! Стоило ему подумать о ней, и перед ним тотчас же возникали ее глаза — сверкающие, темные, прозрачно-чистые, какими бывают лишь глаза животных, 0 загадочным блеском в глубине. Еще в те времена, когда они в детстве играли вместе, эти глаза таинственно влекли его к себе, а порой пугали. Черты лица Христины слегка померкли в его памяти, но совершенно отчетливо перед ним витала странная улыбка, игравшая на губах и лице девушки всегда, даже когда она не улыбалась. Скоро он опять услышит ее грудной, мягкий голос. Однажды, во время его последнего отпуска, она сказала ему на прощанье одно коротенькое словечко, и это коротенькое, такое простое словечко он не забывал ни на минуту. Он и сейчас еще верил, что это словечко, как волшебное заклинание, провело его невредимым через все опасности войны.
Герман пошел дальше. Христина ему нравилась, он этого не отрицал; возможно, что это было даже нечто большее. Теперь, правда, когда с ним стряслась беда, он стал скромнее в своих притязаниях. Но разве, оставаясь один, он не предавался часто дерзким мечтам?
