– Милосердие? – Электра словно пробует слово на вкус. –
Пенелопа кланяется Одиссею.
– Мой царь? Это твое царство. Тебе судить.
Одиссей смотрит на двух стариков, когда-то бывших друзьями его отца.
Я не беру его за руку.
Не прокрадываюсь в его мысли, не шепчу мудрые советы на ухо.
Мне это не нужно. Моя работа сделана.
Удивительно, как быстро эти слова изменили свое значение. И ощущение… не настолько ужасное, как ему представлялось. В них теперь много всего: и безопасность, и поддержка, и желание стать чем-то большим… Он никогда не испытывал ничего подобного. Но об этом ему стоит поразмышлять позже, после долгого, крепкого сна.
Ему никогда прежде не доводилось так уставать.
Мелькает мысль, что это, наверное, и значит – оказаться наконец-то дома.
– Полибий, отец Эвримаха. Эвпейт, отец Антиноя. Вы покинете мое царство и никогда не вернетесь. Ваши земли, ваши рабы, все ваше имущество больше вам не принадлежит. Ваши имена будут преданы поруганию, ваши сыновья – забыты, вы будете…
Эвпейт выхватывает меч и кидается на Одиссея.
Он стар, этот торговец зерном.
Он даже сына своего не учил сражаться.
Одиссей отступает, позволяя старику пронестись мимо, хватает его за руку, выворачивает ее до хруста и вонзает меч в цель.
Эвпейт судорожно вздыхает, когда клинок рвет его плоть.
Спотыкается.
Падает.
Широко распахнутыми глазами он обводит поле.
Он ищет Антиноя.
Но увидеть его не может.
И так умирает.
Полибий благодарит царя Итаки за милосердие и, когда его уводят, старается не смотреть на тело павшего товарища по несчастью. Люди Гайоса начинают расходиться. Они не получат награды за труды последних нескольких дней, но зато их и не прикончат на месте. А это, с учетом всех обстоятельств, не так уж и мало.
Гайос остается. Он тоже мог бы сбежать, но не станет – пока не уйдут все, кого он сюда привел. Так он понимает свой долг; кроме того, он не желает прятаться, как крыса, всю оставшуюся жизнь, и неважно, будет ли она короткой или длинной.
Телемах и Лаэрт, пошатываясь, преодолевают небольшое расстояние от фермы, ведь Электра, очевидно, не имеет ни малейшего намерения приближаться к ним.
– О, – выдает Лаэрт, увидев царевну в золотой диадеме. – Так это ты явилась?
– Мой дражайший многоуважаемый дядюшка, – выговаривает та тщательно. – Я так рада видеть вас в добром здравии.
Лаэрт презрительно фыркает, но руки его дрожат, а побелевшие пальцы крепко сжимают нож, отнять который удается лишь Пенелопе.
Телемах, заметив мертвого Эвпейта, оглядывается в поисках тела Полибия.
– Полибий сбежал? Разве он…
– Нет. Мы заключили мир.
– Мир? С предателями? С…
– Сын, – обрывает его Одиссей. – Довольно. Всего этого… довольно.
Вежливый кашель Электры звучит в полной тишине.
– Что ж, – задумчиво произносит она, – полагаю, что ферма твоего дражайшего отца вряд ли может сейчас порадовать комфортом. Возможно, нам стоит вернуться во дворец? Пенелопа, сестрица, ты должна позволить моим служанкам помочь твоим немного… прибраться там.
Рукой, похожей на воронье крыло, она обнимает Пенелопу за плечи, а та в ответ улыбается микенской царевне.
– Какая чудесная идея, – соглашается она. – А мы пока могли бы поговорить о пряже и других…
Ряды мужчин, закованных в бронзу, расступаются, как волны, перед двумя женщинами.
– Ты! – Палец Одиссея указывает прямо на Гайоса, терпеливо ждущего решения своей судьбы. – Куда ты направишься?
– В море, наверное, – ворчит Гайос. – Поищу землю, которая примет меня. Если ты позволишь.
– Ты хорошо сражался. И не отправил своих людей на смерть ради каких-то… нелепых идей. Возможно, у меня найдется для тебя работа, Гайос, воин Диомеда. Если ты согласишься. Видишь ли, мне нужны воины…
Гайос на мгновение задумывается. Затем:
– Разве не ты как-то пытался вонзить нож моему командиру в спину?
– Простое недопонимание. На самом деле мы с Диомедом были лучшими друзьями.
– Все, кто отправился с тобой в Трою, мертвы, царь Итаки. – Гайос – слишком практичный человек, чтобы в этих словах звучало больше капли сожаления. – И я не уверен, что хочу служить очередному герою вроде тебя.
– Это… можно понять. Подумай пару дней. Если откажешься, сможешь уплыть без опаски, и знай, что я… Хм, хотел было сказать, что убью тебя, если ты когда-нибудь вернешься. Но это совершеннейшая глупость.
– Правда?
– Конечно. Я не убью тебя, Гайос, если ты вернешься. А вот моя жена – запросто.
И Одиссей, хлопнув ветерана по плечу, идет следом за женой по пыльной дороге, оставляя за спиной залитое кровью поле.
А вечером – пир!
С этого мы и начинали, не так ли?
Пир во дворце Одиссея.
