— У него есть наследник. Два сына, как я слышал. Пошли… пошли слово, что Мухаар Хомейны требует вассальной присяги. Я буду ожидать сыновей Торна в Хомейне-Мухаар… чтобы принять их клятву, — мои веки опускались, словно наливаясь свинцом, я нахмурился, — Роуэн… проследи за этим… — Да, мой господин. Я снова попытался собраться с силами:
— Мы едем утром. Я хочу вернуться в Мухаару.
— Вы еще слишком слабы для того, чтобы отправиться в путь завтра, спокойно заметил Уэйтэ. — Вы сами поймете это, мой господин. — Я не стану возражать против повозки, — пробормотал я, — моя гордость это стерпит. Роуэн улыбнулся:
— Да, мой господин. Итак, повозка вместо коня. Я задумался об этом.
Несомненно, слухи дойдут до Электры. Я не хотел, чтобы она беспокоилась.
— Я поеду в повозке, пока до Мухаары не останется пол-лиги, — пояснил я. — Тогда я пересяду в седло.
— Конечно, господин. Я сам прослежу за этим.
И я провалился в темноту.
К сожалению, Уэйтэ оказался прав. В повозке или нет, но я не был способен отправиться в путь поутру. Однако уже на третий я почувствовал себя значительно лучше. Я оделся в самую теплую одежду, какая только нашлась, пытаясь не обращать внимания на боль в плече, и отправился поговорить с Мередитом и его соратниками.
Они проводили в моей армии последние дни. Их помощь помогла мне довершить разгром Торна, и теперь я должен был отослать их домой. Я проследил за тем, чтобы каждый капитан получил золото, каждый солдат — по монете. Не то чтобы война с Торном разорила меня, но лишних денег у меня не водилось. Все, что я мог обещать — надежный союз королю Эллас, но этого, похоже, Мередиту было вполне достаточно. Затем он попросил меня об одолжении, которое я сделал с удовольствием: Гриффт хотел остаться со мной, чтобы служить Эллас в Хомейне-Мухаар — скоре послом, чем просто гонцом. Итак, Королевская Гвардия Эллас отправилась домой без рыжеволосого посланника.
Я тоже отправился домой. В повозке — сил на то, чтобы скакать верхом, у меня еще не было, — и большую часть дороги проспал или провел в размышлениях о будущем. Атвия была моей — если я захочу удержать власть над ней, хотя, должно быть, сыновья Торна не пожелают с этим смириться. Я знал, что они очень молоды — но не знал в точности, сколько им лет. Однако пытаться самому управлять Атвией было делом почти безнадежным. Остров находился слишком далеко. Регент в Солинде — тоже не лучший вариант, но там у меня не было выбора. Даже Солинда была мне не нужна, Беллэм некоторым образом завещал мне ее — самой своей смертью, брак скрепил это.
Хотя я был вовсе не против того, чтобы называть своими два королевства вместо одного, жадным я не был. В прежние времена дальние владения истощали казну королей, я в эту ловушку не попадусь. Пусть Атвия остается атвийской. И если на этот раз у Электры будет сын, я с радостью отдам второму Солинду.
На повозке до Мухаары нужно было добираться несколько дней, и я сел в седло задолго до того, как до столицы осталось обещанных пол-лиги. Рана все еще болела, но уже начинала заживать. Я подумал, что, если я не стану слишком сурово испытывать свои силы, мне удастся проехать остаток дороги в седле.
И все же когда я наконец подъехал к главным воротам моей Мухаары, я почувствовал, что тело мое наполняет усталость. Голова туманилась, мне тяжело было даже думать. Я хотел только уснуть на кровати — на настоящей кровати, не на солдатской койке, держа Электру в объятиях.
Я принимал приветствия слуг, поднимаясь на третий этаж, к комнатам Электры. Но в дверях меня встретила солиндская служанка и сказала, что Королева принимает ванну: не мог бы я подождать?
Нет, сказал я, подождать может ванна, но она захихикала и сказала, что королева приготовила мне особенную встречу, получив известия о моем возвращении. Я слишком устал, чтобы возражать против таких объяснений — только задумался о том, что же такое придумала Электра, повернулся и ушел.
Если уж я не мог увидеть свою жену, то, по крайней мере, никто не помешает мне увидеть дочь. Я прошел в детскую и увидел восьмимесячную Айслинн, крепко спящую в своей колыбельке из дуба, украшенного слоновой костью. Вокруг вертелись три нянюшки. Девочка была закутана в простыни и одеяла, но одна ручонка осталась свободной — она прижала кулачок к щеке.
Я улыбнулся, наклонившись, чтобы погладить ее по щеке. Такая нежная, такая светлая… Я не мог поверить, что это — мое дитя. Моя рука была такой большой, грубой, вся покрыта шрамами — и эта рука касалась такой нежной кожи… Волосы Айслинн, еще по-детски тонкие, вились у ушей медно-рыжими колечками. Когда глаза ее были открыты, было видно, что они — ясно-серые, в золотых ресницах.
Она унаследовала от матери красоту — и, по счастью, не унаследовала роста отца.
— Принцесса Хомейны, — прошептал я, склонившись над дочерью, — кто станет твоим принцем?
Айслин не ответила. Усталость все сильнее давала себя знать, и я решил не тревожить малышку. Я отправился в свои комнаты, отпустил слугу и повалился на кровать, уснув не менее крепко, чем моя дочь.
