— Это мой отец, — потрясенно проговорил я, вспоминая лицо с отметинами времени, всплывшее из глубины зеркала. Темно-золотые волосы подернулись инеем седины, поседела и борода. От глаз разбегались лучики морщинок, морщины наметились у крыльев носа, в углах рта, хотя по большей части были скрыты бородой. И глубоко в потемневших голубых глазах таилась боль.
Неудивительно, что так ломило кости. Та же болезнь, что и у моей матери изуродованные руки, истончившиеся пальцы, болезненно распухшие сочленения. И с каждым годом все сильнее будет боль, все неотвратимее беспомощность.
Тинстар коснулся меня, и моя юность пролетела в одно мгновение.
Я медленно обернулся и сел на ближайший ларь. Меня трясло — но уже не от слабости. От осознания истины.
Дункан ждал, по-прежнему молча, и в его глазах я увидел сострадание.
— Ты не можешь излечить меня от этого? — жестом показал я. — Возраст и седина — это я переживу, но болезнь… стоит только посмотреть на госпожу мою мать…
Я не окончил фразы, прочитав в его глазах ответ. Через мгновенье он заговорил:
— Тебе будет лучше. Не сразу — через некоторое время. Сможешь двигаться свободнее. Все-таки ты провел два месяца в постели — это любому было бы нелегко. Ты поймешь, что все не так скверно, как тебе кажется сейчас. Но что до болезни… — он покачал головой. — Тинстар не дал тебе ничего нового — ничего, что не пришло бы со временем. Он сделал с тобой то же, что сделало бы время только быстрее. Украл у тебя твои годы — каждый месяц стал десятью годами. Ты стал старше, верно — но не стариком. Тебе осталось еще много лет.
Я подумал о Финне. Вспомнил седину в его волосах и его изможденное лицо.
Вспомнил то, что он сказал о Тинстаре: «Он коснулся меня «.
Дерево сундука, на котором я сидел, показалось мне вдруг до озноба холодным:
— Когда моя дочь повзрослеет, я буду стариком. Вместо отца у нее будет дед.
— Не думаю, чтобы из-за этого она стала любить тебя меньше.
Я воззрился на него с изумлением. Чэйсули, говорящий о любви? — разве что в тот момент, когда только такая честность может привести меня в себя…
Влажный воздух комнаты явно был не по нраву моему телу. Я встал и пошел вернее сказать, медленно поковылял скованной походкой к своей постели, потянувшись за платьем, оставленным слугой.
— Мне придется разобраться с Электрой.
— Да. И она — по-прежнему Королева Хомейны.
— Которой сделал ее я, — я потряс головой. — Нужно было послушаться тебя.
Финна. Нужно было послушать хоть кого-нибудь.
Дункан, все еще сидевший на табурете, улыбнулся:
— Ты знаешь об искусстве быть королем гораздо больше, чем я, Кэриллон. Эта женитьба дала Хомейне мир — по крайней мере в том, что касается Солинды,
— и потому я не могу винить тебя. Однако…
— …однако я женился на женщине, которая желала мне смерти с того самого мгновения, как впервые увидела меня, — боль вгрызалась теперь в мои внутренности. — Боги… я должен был понять все, едва ее увидел. Она говорит, что ей больше сорока лет — я должен был понять, что Тинстар может не только дать эти годы молодости, но и отнять их. — я потер морщинистое лицо, чувствуя, как покалывает пальцы. — Я должен был понять, что Тинстар окажется сильнее, когда рядом со мной не будет Чэйсули. Не будет ленника.
— Они хорошо рассчитали все, Тинстар и Электра, — согласился Дункан. Сначала — ловушка, в которой Финн мог погибнуть: тогда они избавились бы от него скорее. Затем, когда это не сработало, они заманили его во вторую западню.
Не сомневаюсь в том, что Финн наткнулся на Тинстара и Электру там, где ожидал застать ее одну. Он не мог коснуться Тинстара, но Тинстар коснулся его и ушел, и Финн остался с Электрой. А когда он сказал тебе о присутствии Тинстара, ты подумал только о связи Айлини с Электрой…
Дункан покачал головой, в лучах солнца ярко блеснула золотая серьга:
— Они играли с нами, Кэриллон… и едва не выиграли.
— Они выиграли, — платье висело на мне, как на вешалке. — У меня есть только дочь, а Хомейне нужен наследник.
Дункан поднялся и подошел к Каю, протянув к птице руку, словно хотел пощадить — но передумал. Я увидел, как дрожат его пальцы.
— Ты все еще молод, даже если чувствуешь себя старым, — он стоял ко мне спиной, — Возьми себе другую чэйсулу и подари Хомейне наследника.
Я смотрел ему в спину, он застыл напряженно, ожидая моих слов.
— Ты знаешь законы Хомейны. Ты был на свадебной церемонии: разве ты забыл клятвы? Хомэйны не оставляют своих жен. У нас нет разводов. Это не просто обычай: это закон. Думаю, ты, так верно следующий законам Чэйсули, понимаешь, насколько это связывает меня. Даже меня, Мухаара.
— Имеет ли закон такое же значение, когда жена пытается убить мужа?
В его тоне мне послышалась насмешка.
— Нет. Но ей это не удалось, и я знаю, что скажет Совет. Возможно, я смогу оставить ее — по не разорвать узы клятвы. Совет никогда не позволит этого. Это было бы нарушением закона Хомейны.
Дункан резко обернулся ко мне:
— Она — мэйха Тинстара! В ее утробе — его ребенок! Или Совет Хомейны желает тебе смерти?!
