Что ж, это было правдой — в какой-то мере: между нами по-прежнему стояла Аликс.
— Я оказываю честь тебе, — согласился я, — но и самому мальчику также. Я провел с Финном пять лет и кое-что узнал о ваших обычаях и о том, как вы воспитываете детей. Я не стану оскорблять Донала, пренебрегая им или обращаясь с ним, как с ребенком: он просто воин, который еще не стал достаточно взрослым.
Дункан облегченно вздохнул, настороженно-неприязненное выражение покинуло его лицо, оно стало по обыкновению спокойным, с несколько отстраненным выражением. Он покачал головой:
— Прости, Кэриллон, я недооценил тебя. Я рассмеялся с облегчением:
— Ты должен благодарить за это своего брата. Финн сделал меня таким, какой я есть сейчас. — Но, надеюсь, не своей копией.
— Хочешь сказать, что двоих таких, как Финн, ты уже не вынесешь?
— О боги, — с ужасом сказал он, — два Финна? Одного и то много!
Но в его голосе прозвучала нотка теплоты и любви, а на лице появилось выражение удовольствия, я запоздало осознал, что он тосковал по Финну, что ему не хватало Финна так же, как Финну — его. Когда они были вместе, им были не важны их разногласия.
Я протянул руку и сжал его ладонь в обычном приветствии Чэйсули:
— Благодарю тебя за него, Дункан. Его руками ты не единожды спасал меня.
Пальцы Дункана сомкнулись на моей руке:
— То, что знает Финн, он узнал не от меня, — ответил он, — В нем мало что есть от меня. Хотя ведают боги, что я пытался… — он усмехнулся, не окончив фразы. — Он не солгал. Он сказал, что ты вернулся из изгнания настоящим мужчиной.
Это признание заставило меня рассмеяться:
— В моем присутствии он бы такого не сказал никогда.
— Может, и нет, — задумчиво произнес Дункан, — но он сказал это мне, а я тебе.
Мужчины судят друг о друге по рукопожатиям. Мы стояли несколько мгновений, вспоминая прошлое, и его рука ни разу не дрогнула — также, как и моя. Между нами было многое, и мы помнили об этом.
Наконец, мы разжали руки — мне подумалось, что с тех давних пор мы оба во многом изменились. Между нами словно произошел безмолвный разговор: он признал, что я стал иным, чем был прежде, когда он впервые узнал меня, а я понял, кем был он. Не соперник, но друг, человек, которому я мог доверить свою жизнь. А такого непросто найти, когда король назначает цену за твою голову.
— Мой шатер слишком мал для Мухааров, — тихо заметил он, и, приглядевшись, я увидел в его глазах веселые искорки. — Мой шатер в особенности мал сейчас для тебя. Идем со мной, и я предоставлю тебе более подходящий трон — может, более подходящий, чем тот, другой. По крайней мере, пока ты не убил того, кто забрал его себе.
Я ничего не ответил. В его голосе впервые зазвучали мрачные нотки, и я впервые осознал, что Дункан, похоже, умеет ненавидеть не меньше, чем я сам. Я никогда раньше не думал об этом, слишком увлекшись моей личной целью. Я хотел получить трон для себя, так же, как и Хомейну. Дункан тоже хотел, чтобы я получил трон — но у него были на то свои причины.
Он увел меня от шатров к груде гранитных валунов, поросших серебристо-серым и зеленым бархатным мхом. Солнечный свет превращал мох в изумрудно-зеленое покрывало, пушистое и сверкающее, как камень в арфе Лахлэна. «Троном», о котором говорил мне Дункан, были два камня: один — четырехугольной формы, прилегающий ко второму, стоящему вертикально и образующему подобие спинки. Мох служил мне подушечкой. Творение богов, сказал бы Финн, я сел на трон и улыбнулся.
— Не слишком роскошно для законного Мухаара, — Дункан присел на соседний камень. Тонкие ветви деревьев, сплетавшиеся над нами в полог, покачивались под легким ветерком, тени и блики играли на лице Чэйсули, оживляя его привычную неподвижность. Дункан всегда был менее склонен к веселью, чем Финн. Он был спокойнее, серьезнее и сосредоточеннее, почти суровым. Он казался старым несмотря на то, что был еще молод по обычным меркам. Слишком молод для вождя клана — я знал это, но знал и то, что старшее поколение его клана погибло в кумаалин, развязанной Шейном.
— Сойдет и этот, пока я не получил тот, другой, — беспечно ответил я.
Дункан наклонился и вытянул из влажной земли колосок дикой пшеницы. Он разглядывал изжелта-зеленый стебелек, который, казалось, сейчас полностью поглощал его внимание. Это было непохоже на Дункана — он никогда не любил долгих прелюдий, впрочем, возможно, я постарел и предпочитал, чтобы люди сразу переходили к делу.
— У тебя будут сложности с тем, чтобы объединить хомэйнов и Чэйсули, наконец вымолвил он.
— Не со всеми, — я сразу понял, о чем он говорит. — Возможно, с некоторыми, — этого следовало ожидать. Но я не потерплю ни от кого недоверия к соратникам, будь то Чэйсули или я сам.
Я подался вперед на моем престоле из гранита, покрытого мхом, так непохожего на Трон Льва:
— Дункан, я покончу с кумаалин так скоро, как только смогу. И начну со своей армии. Он не улыбался:
— Поговаривают о нашем колдовстве.
