— О вашем колдовстве будут говорить всегда. Это главное, что их пугает, я вспомнил пору своего юношества и похвальбы дядюшки: он говорил, что вся Хомейна боится Чэйсули, потому что он заставил людей бояться их. Он говорил и о том, что Изменяющиеся хотят свергнуть Царствующий Дом, чтобы посадить на трон своего короля.
Своего короля. Легенды Чэйсули рассказывают о том, что их Дом создал саму Хомейну прежде, чем уступил ее нашему роду.
— Есть еще и Роуэн, — тихо напомнил Дункан. Я не сразу сообразил, о чем речь:
— Роуэн верно служит мне. Я не мог бы найти лучшего военачальника.
— Роуэн — человек, живущий между двумя мирами, — Дункан смотрел мне в глаза. — Ты видел его, Кэриллон. Разве ты не разглядел его боли?
Я нахмурился:
— Я не понимаю… Его лицо дернулось:
— Он — Чэйсули. И теперь хомэйны знают это.
— Он всегда отрицал… — я остановился на полуслове. Верно, он всегда отрицал, что он — Чэйсули. А я всегда сомневался в том, что он говорит правду уж слишком он был похож на Чэйсули внешне.
— Кай подтвердил это, — сказал Дункан. — Я призвал Роуэна сюда и объяснил ему, но он по-прежнему отпирается. Он утверждает, что он — хомэйн. Как человек может так поступать… — он оборвал фразу, словно решив, что она не имеет ничего общего с темой разговора. — Я заговорил о Роуэне потому, что он служит примером проблем внутри твоей армии, Кэриллон. У тебя есть Чэйсули и хомэйны, и ты полагаешь, что они будут сражаться плечом к плечу. После тридцати лет кумаалин, развязанной Шейном.
— Что я еще могу сделать? — почти резко сказал я. — Мне нужны люди — любые люди — мне нужны и те, и другие! Как еще я могу победить в этой войне? Беллэм не станет разбирать, кто Чэйсули, а кто нет, он убьет нас всех, если ему представится такая возможность! Я не могу разделить армию из-за безумия своего дядюшки!
— Но этим безумием заражена большая часть Хомейны, — Дункан покачал головой, его губы сжались в жесткую тонкую линию. — Я вовсе не хочу сказать, что они все ненавидят нас. Вот Торрин, например. Но это еще одно напоминание: перед сражением с Беллэмом ты должен выдержать еще одно сражение — с предрассудками людей, иначе здесь начнется усобица. Займись сперва своей армией, Кэриллон, только потом можешь подсчитывать, сколько у тебя людей.
— Я делаю все, что могу, — внезапно я почувствовал себя невероятно старым и усталым. — Боги… я делаю все, что могу… что еще мне сделать?!
— Я все знаю, — он изучал колосок, который все еще вертел в руках. — Все знаю. Но ты — моя единственная надежда.
Я вздохнул и откинулся на спинку моего замшелого трона, все мои замыслы и желания легли на плечи тяжким грузом:
— Мы можем и проиграть.
— Можем. Но боги на нашей стороне. Я коротко и горько рассмеялся:
— Ты, как всегда, серьезен, Дункан. Ты что, совсем разучился смеяться? И не боишься ли ты, что боги Айлини сильнее ваших богов?
Он выслушал меня без улыбки. В глазах его было спокойное молчаливое одобрение, словно ему чем-то понравились мои слова, одобрение, заставившее меня вспомнить, что он все-таки очень молод, несмотря на всю свою мудрость пожилого человека:
— Я снова буду смеяться, когда мне не нужно будет больше бояться, что я потеряю сына только из-за того, что у него желтые глаза.
Я дернулся, до конца осознав смысл сказанного. Будь я на его месте, возможно, я был бы таким же. Но что бы делал он на моем месте?
— Если бы ты был Мухааром… — начал я и остановился, заметив, как вспыхнули его глаза. — Дункан?
— Я не Мухаар Больше он не сказал ничего, и странный огонек в его глазах погас. Я посмотрел на его, сдвинув брови, выпрямившись на своем каменном троне:
— Я все-таки хочу, чтобы ты ответил мне: если бы ты был Мухааром, что бы ты сделал?
Его улыбка была совершенно спокойной:
— Снова завоевал бы свой трон. Здесь мы заодно, повелитель: тебе не нужно бояться, что я отниму у тебя твою собственность. Трон Льва — твой.
Я подумал о троне. Трон Льва, сердце Хомейны-Мухаар, стоящий в Большом Зале на мраморном возвышении. Тяжелый, темный, мрачный. Алая подушечка и золотые письмена, глубоко врезанные в темное, почерневшее от времени дерево.
Древний — насколько, я сам не мог представить. Древнее древнего.
— Чэйсули, — я невольно произнес это вслух. Улыбка Дункана стала теплее.
От глаз его разбежались мелкие лучики-морщинки, его лицо утратило часть серьезности, став вдруг моложе:
— Такова Хомейна, мой принц. Но мы приняли неблагословенный народ много лет назад. Примете ли вы нас теперь?
Я подпер голову руками, глаза у меня болели, я тер их, тер лицо, болевшее от напряжения. Так много нужно сделать — и так мало времени отпущено на это…
Объединить два враждующих народа, отвоевать Королевство — королевство, хранимое столь могучим чародейством, что я даже не мог представить всей его силы…
— Ты не один, — тихо сказал Дункан, — Ты никогда не будешь один. Есть я, и Финн.. и Аликс.
