— Пусть говорит, — устало ответил Роуэн, — он говорит то, что я ожидал услышать всю свою жизнь. Мой господин, ты многого не знаешь о Чэйсули. Многого не знаю и я, отрекшийся от своей души, — горькая усмешка искривила его губы. О да, я давно знаю, что я такое. Лишенный души, лишенный лиир — недочеловек. Но я сам сделал выбор: я слишком боялся умереть. Я думал, что действительно умру, когда пришло время связать себя узами лиир.
— Ты знал? — я уставился на него, — Знал, когда настало, время?
— Как я мог не знать? Я болел долгие дни, мои приемные родители решили даже, что я умру. Внутри была тоска, сосущая пустота, меня тянуло в леса… его лицо исказила страшная гримаса. — Какая боль — отказаться…
— Ты должен был всего лишь откликнуться на зов своей души, — резко прервал его Финн. — Боги создали для тебя лиир, а ты предал его смерти. Курештин! Ты сотню раз достоин смерти за то, что сделал!
— Довольно! — рявкнул на него я. — Финн — во имя богов! — мне нужна твоя поддержка! Поддержка, а не приговор человеку, который мне нужен.
Рука Финна обвиняющим жестом указала на склонившего голову Роуэна:
— Он выжил, когда умер его лиир. Неужели ты не понимаешь, кто он теперь?
Он — убийца, Кэриллон — и то, что он убил, было даром богов…
— Довольно, — повторил я. — Остановись. Хватит.
— Посмотри на Сторра, — оскалился Финн. — Подумай, что было бы с тобой, если бы я пренебрег возможностью связать себя с ним. Он умер бы, ибо лиир, который остается один после того, как услышал зов, предает себя смерти. Они платят ту же Цену, что и воин, чей лиир гибнет.
Он злобно ощерился и подобрался, словно волк, Приготовившийся к прыжку.
Волк-Финн.
— Оставь в покое Роуэна, — наконец сказал я. — ты и так уже сказал больше, чем нужно. — Я повторил бы это снова, я сказал бы и больше, если бы мои слова заставили его увидеть, что он сделал.
— Я знаю, что я сделал! — Роуэн, наконец, поднялся на ноги, вскинул руки, словно пытаясь защититься от слов Финна — Видят боги, неужели ты думаешь, что я не страдал? Думаешь, не проклинал себя тысячи раз? Я живу так уже много лет, Изменяющийся! И от этой памяти мне никуда не уйти!
Я видел, что боль терзает обоих: Роуэна — из-за того, чего он никогда не имел, Финна — из-за того, чего он не мог понять — что Чэйсули может отказаться от того, что даровано ему по праву рождения и остаться жить. Сейчас чужаком здесь чувствовал себя я, а не Роуэн. Я, Кэриллон. Хомэйн, которому не дано понять, что значит иметь лиир, и что значит отречься от него.
— Вы нужны мне оба, — подвел я итог, покуда они недружелюбно разглядывали друг друга, стоя напротив по обе стороны от костра. — Я не потерплю разлада между моими людьми. Ни свар между хомэйнами и Чэйсули, ни распрей между теми, кто принадлежит к одной расе, благословенны они или нет, — я вздохнул, чувствуя отвращение ко всему происходящему. — Боги, знаю ли я хоть что-нибудь о Чэйсули?
Иногда мне кажется, что я просто не смогу вас понять.
— Но одно я знаю, — Роуэн по-прежнему смотрел на Финна. — Никого из лишенных благословения богов не коснется их милость, и ему никогда не постичь Пророчества.
Финн рассмеялся резко и горько:
— Ты все же не совсем бездушен, не так ли? по крайней мере, на это тебя хватает.
Напряжение мгновенно спало. Они все еще смотрели друг на друга, как два хищных зверя: один — мудрый волк, второй — лишенный дара, который дает связь с лиир, но разделивший странную и горькую судьбу своего народа.
— Неблагословенные… — я фыркнул. — Теперь вы будете пороть эту чушь на пару…
Я отвернулся и пошел к своему коню, столь же чуждому миру Чэйсули, как и я сам.
На следующий день я собрал в долине все свои силы — и хомэйнов и Чэйсули.
Я смотрел, как они подходят, молча ждал, сидя в седле, пока войско не заполнило долину. Долина была невелика, а оттого мое войско казалось еще меньше, так немного людей смог я собрать под свои знамена… Но все же с каждым днем оттепели их приходило все больше.
Я решил держать перед ними речь, используя все приказы и аргументы, какие мог, чтобы имя Кэриллона после этого было на устах у всех. Меня разгневало отношение хомэйнов к Чэйсули — именно сейчас, когда каждый человек был у меня на счету. Они что, хотят проиграть войну?..
Но все же я понимал их: меня ведь тоже воспитали в ненависти к Чэйсули и страхе перед их народом. Да, я хорошо усвоил последующие уроки — но ведь это было потом. У кого из стоящих сейчас передо мной хомэйнов были такие учителя?
Но вместо речи я просто начал говорить с ними. Вернее, кричать — иначе меня бы просто не услышали — но без гнева. Я объяснил им, в каком положении мы сейчас находимся, рассказал, насколько нас меньше, чем нашего противника. Я не хотел, чтобы кто-нибудь потом мог упрекнуть меня в том, что я втянул их в войну, не объяснив ситуации. Если человек идет на смерть, он должен знать, ради чего делает это и чем рискует.
