Зверь возвращается из транса.
– Они давно знакомы. Зверь… я… мы помогали Следопыту. Он просил находить то, что потеряно. И Ма отпускала Зверя по его подсказкам. – Он вдруг едва заметно улыбается, что не вяжется с его рассказом. – Следопыт не любит причинять боль, он не как Ма. Но готов на все ради цели. Следопыт… много говорил с Ма, и они часто спорили. На самом деле… он ненавидит Ма. Я чувствую это. Но раньше она была ему нужна. Когда Следопыт рядом… – Зверь вдруг понижает голос, – я слышу его мысли. Он думал о тебе, Санда. Ему жаль тебя. Ваши пути сойдутся снова. Это как… замыкающийся круг. Я вижу это. Сейчас. Там, где ты стоишь.
– Он видит… что? – недоверчиво блеет Джокер, пугливо вглядываясь в его лицо. – У него же нет зрения…
Вся история напоминает закручивающуюся спираль, и мы уже отсюда поодиночке не выберемся.
За грубой физиологией Зверя размещен какой-то очень тонкий механизм. Его слова идут резьбой по воздуху вокруг нас и повисают, как нечто материальное. Он чувствует то, что между людьми. Их мысли. Причинно-следственные связи. Это больше, чем нюх.
– Санде надо бояться Следопыта, – тихо произносит Зверь. – Он ищет иначе, чем я. Он не чувствует, но знает. И сам не понимает, что хочет с тобой сделать. Но ты для него – ключ.
Непроизвольно провожу ладонью по его скулам, мне хочется как-то его отблагодарить, но я не умею быть благодарной. Каждое мое действие ощущается как ненужная взятка.
– Ты сказал, что придешь за мной.
Кивок. И это значит, что машина Вертекса должна быть всмятку.
– Ты… предчувствовал, что нас перехватит Ионеску?
– Зверь знал.
– Ты знал.
– Я знал, – покорно повторяет за мной он.
В эти моменты он напоминает слабоумного. Внезапно меня накрывает отчаяние, такое неуместное во всей ситуации, о том, что ему никогда не вернуть целостность личности и рассудка. Он просто… заточенный кристалл, ловящий сигналы из людских душ. Все остальное стерто, чтобы обнажилось это прекрасное, чувствительное нечто. Меня берет очередной приступ ненависти к Шимицу.
– Ребят, я прерву ваше интимное молчание, но мы по-прежнему торчим в зассанном тупике, и это не клиника.
– Ты слышал, что сказал Новак? – поворачиваюсь я к Джей Пи. – Ты умрешь там.
– Не умру, – поводит он костлявым плечом. – С собой я как-нибудь разберусь. И ты мне не мать. Так что заткнись и вези меня в Вальденбрух.
Проглатываю это, потому что Джей Пи абсолютно прав. Я ему не мать. Его предупредили, и, если он так хочет поехать, никто не должен его останавливать.
– Тем более я тебе пригожусь. Классно ты придумала с заложником, я аж офигел сначала, а потом подумал – гениально! Меня же все ищут, и пока я с вами – не тронут, – он хлопает меня по плечу с дурацким смехом. – Ты, блин, так серьезно с этим ножом давила, я реально купился, будто ты меня порежешь, если они нас не выпустят.
Он натыкается на мой угрюмый взгляд, и, похоже, до него доходит, что тогда в клубе я вообще-то не шутила. Но это ему лучше обдумать наедине с собой. Раз он идет с нами, я при необходимости повторю все снова. Правда, не знаю, как далеко придется зайти.
– Мы поспим где-нибудь на полпути в клинику. В Берлине оставаться нельзя, – наконец решаю я. – Идем за машиной. Мне нужно будет забрать ее кое у кого.
Осторожно выбираемся и движемся по неосвещенной стороне улицы в сторону парковки на Курт-Шумахер-Дамм. Один из автодилеров держит здесь краденые машины с подложными номерами. Спрашивать его, правда, я не собиралась. Когда они хватятся, мы будем уже далеко.
Полетаев сидел перед ними, зарыв маникюр в растрепавшийся ирокез. Косметика растеклась по лицу, и он был чумазым, но мерцающим. Сейчас Александр глядел в пол и молчал. Лука поймал его, когда тот удирал через главный вход, и приковал к себе наручниками. Затем он нашел Мариуса на тротуаре и привел в чувство.
Санда его обокрала. Забрала пистолет, патроны и бумажник.
Теперь они со своим остаточным уловом сидели в кабинете Мариуса, но Полетаев словно зашился.
Под затылком зрела здоровая гематома, к которой Мариус прикладывал пакет со льдом. В переносице давило, и иногда черепная коробка казалась ему слишком тесной.
– Так и будем молчать? Ты понимаешь, что только хуже себе делаешь? – вопросил Мариус. – Если нет показаний, мне просто останется передать тебя на депортацию. Чем дольше ты будешь говорить, тем дольше будешь здесь.
В ответ тишина.
Лука, сидящий у двери, хмыкнул. Он не особо жаловал мигрантов. Положение Полетаева пробуждало в нем скрытый садизм.
Мариус вздохнул и встал со стула. Он прижал нелегала к спинке и насильно поднял голову.
– Смотри на меня и отвечай на вопросы.
В ответ уставились голубые глаза, в которых, как осколки, застыли злые слезы.
– Ты слышишь меня. Понимаешь. Не усугубляй свое положение. Ну… что ты упрямишься? Это принципы? Честь? Ты понимаешь,
