Грудной голос домбры стад леденящим, пронизывающим, как зимний ветер.
Отчего так ноет все тело? Где же та яростная сила, что в былые времена мгновенно подымала его на защиту оскорбленной чести? Неужто иссяк запал? Неужели так заворожил кюйчи?
А домбра все рассказывала печальную историю о том, как Джангир-султана пленили ойроты. Грустные переборы баюкали душу, но и звали ее отрешиться от сиюминутного, воспарить над землей.
Мелодия снова стала нарастать. По белой бороде хана катились слезы. Слезы скорби, слезы мужества.
Воображение позволяет свободно скользить во времени, легко может перенести оно в иные края и веси.
Далеко на юг простерлись зубчатые Саурские хребты, похожие на крепостные стены. На севере виднеется силуэт Алтая. Здесь, между горными отрогами, и простирается пойма черного Иртыша. Везде темнеют, похожие на спящих верблюдов, песчаные холмы, поросшие тамариском, тополем да березой. Плешины барханов обрамлены карликовым кустарником. На северо-западе Саура высится пик Манрак, на западе — горы Тарбагатая. С самой высокой вершины Саура — Музтау сбегает множество родников. Вдоль синего родника идет юноша. Он что-то тихо напевает, его песнь сливается с журчанием родника. В груди юноши звенит множество голосов, он молод и счастлив. Ему только, что исполнилось семнадцать. Никогда еще не было такого прекрасного лета, как в этом году. Радость переполняет его. Только бы не иссякло это половодье жизни.
С мягким стуком упал перед ним камешек. Юноша обернулся и увидел девушку. Она засмеялась, и на ее бледных щеках вспыхнул румянец. Упругая коса ниспадала ей на грудь. То сплетая, то расплетая косу, девушка подходила все ближе. Ее тоненькая, как лозинка, талия, обтянутая безрукавкой, казалось, вот-вот сломается. А когда она лукаво улыбалась пухлыми, похожими на сердечко губами, глаза ее лучились добрым светом. Подол белого батистового платья, украшенный оборками, слегка колыхался при ходьбе. Она была похожа на только что раскрывшийся цветок. Вдруг девушка остановилась, словно испугавшись, что юноша направляется прямо к ней. Остановился и он.
— Маржан, я не ожидал, что ты придешь.
— Я с трудом вырвалась, — ответила девушка мелодичным голоском, похожим на пенье свирели. Она, как ему показалось, в испуге подняла руку.
— Не подходи́те.
— Ты меня боишься, Маржан?
— Я бы не пришла, если бы боялась, — улыбнулась она.
— Присядем. — Юноша подошел к большому валуну. — Иди сюда, Маржан.
Маржан подошла и села, укрыв колени широким подолом.
Так они и сидели, молча, рядом, робость мешала им говорить.
— Спой, Маржантай, — наконец попросил юноша.
— Могут услышать.
— Кто услышит? Здесь никого нет, кроме нас. Я так люблю казахские песни!
Как только Маржан открыла свои пунцовые губы, юноша застыл, завороженный. Он не мог скрыть своего восхищения. Так и тянуло его поцеловать белое личико девушки, излучавшее сияние весны.
Красивая звучная мелодия понеслась над родником. Вереница причудливых картин поплыла перед мысленным взором юноши. Он забыл обо всем на свете.
Казалось, и степь упоенно слушает песню Маржан, перестала шелестеть трава, затих ветерок. Девушка кончила петь, и с ее ресниц скатилась слезинка. Одинокая слеза отозвалась болью в сердце юноши, он жалел уже, что попросил Маржан спеть. Ведь она — пленница. Разве может быть радостна песня той, которая потеряла отца и родину? Они выросли вместе, но у каждого из них было много личного, затаенного. Ему хотелось утешить Маржан, прижать ее голову к своей груди, хотелось осушить ее слезы огнем своего сердца. Но под силу ли ему это? Бывает безутешное горе. Юноша сам не знал, что остановило его — стеснительность или боязнь испугать Маржан.
В это время, задевая камни, по тропинке спустился двоюродный брат юноши. Ни с того, ни с сего он огрел девушку плетью и, даже не глядя на убегавшую Маржан, схватил его за плечо:
— А ну подымайся! Пойдем!
Больше он ничего не сказал.
Юноша пошел впереди ехавшего брата и, дойдя до аула, хотел повернуть к себе, но всадник велел ему идти к людям, собравшимся на холме.
Юноша подошел к толпе. Все там были старше его. Он растерялся.
Байбагис-хан, второй предводитель ойротов, подозвал его к себе. Он поцеловал юношу в лоб, затем обратился к посланнику Далай-ламы — Цаган-номуну. Юноша однажды уже видел его.
— Этого мальчика прими как моего сына.
Ничего не понимая, юноша пугливо озирался по сторонам, пока не заметил своего отца Бабахан-нойона. От века бедняк, тот не любил кому-либо мозолить глаза. А сегодня он преобразился. Выпятив грудь, Бабахан-нойон стоял как равный среди тайшей. Увидев сына, он радостно встрепенулся.
Теперь юноша узнал многих. Вот тот хмурый коренастый человек со впалыми щеками — главный хунтайши Хара-Хула, поодаль от него с брезгливой усмешкой стоит Хо-Урлюк из тургаутов, рядом с ним — похожий на воробышка старичок — знатный хошоут Хундулен, а этот рыжий коротышка — Чохур-тайши, сын Хара-Хулы.
