Соседи видели, как она рухнула наземь, внесли ее в дом, уложили. Пришла деревенская знахарка, дала какое-то пахучее питье, настоянное на кореньях. Память то возвращалась к Матрене, то снова она проваливалась во мрак, тело горело так, будто с него содрали кожу.
Всю неделю она не вставала, Федосий не отходил от матери.
В это утро его разбудил шум дождя. Матрена тяжело дышала, ворочалась. Набросив поверх сатиновой косоворотки телогрейку, Федосий вышел из землянки. Сырой воздух утра окутал его. Дождь шлепал по кровлям, по дощатым мосткам. Федосий посмотрел на Тобол — его серо-желтые волны медленно накатывались друг на друга.
Вдруг послышался шорох. Мокрая от дождя, перед ним стояла Груня. Подол сарафана прилип к икрам, спутанные косы падали на плечи. На ней лица не было.
— Груняша! Что случилось?
Он обнял ее, тело девушки мелко дрожало.
— Что случилось, родная? — повторил он свой вопрос.
— Отец опять избил.
— За что?
— Знамо за что — не велит встречаться с тобой.
— Пусть еще попробует тронуть — руки оторву! Ты не бойся, Груняша, больше он не посмеет…
— Что ты говоришь… папаня ведь. И без тебя не могу, Федосий. Как мне быть…
Федосий прижал Груню к груди. Что мог он ей сказать? Мать слегла, с ней не посоветуешься. А Феминий хуже лютого зверя, что ему дочь! А как Федосию без Груни? Она его единственное утешение, подруга на все годы. Груня заменила ему Маринушку, бог сжалился над ним, не оставил прозябать в одиночестве. А Феминий доброго слова не понимает, темная душа, изгаляется над Груней. Сегодня избил дочь, а кто поручится, что завтра не выстрелит из-за угла в него самого? Не даст он им житья, жук навозный…
— Идем к нам, Груняша, — вишь, как промокла.
— Домой пойду, Федосий.
— Пошли, согреешься.
Федосий взял Груню за плечи и провел в землянку. Матрена приподнялась на лежанке и улыбнулась девушке.
— Заходи, доченька!
Чутким материнским сердцем она угадала состояние Груни. «Вот Феминий, вот змей проклятый! — в сердцах подумала она. — Мытарит девку! Видно, приданое жалеет. Ничего, и бесприданницей возьмем. Что ж поделать! На Федосия смотреть больно».
Матрена подняла с подушки простоволосую голову:
— Не убивайся, Груня! Или Феминий избил тебя?
— Бил как сидорову козу.
— Ну что за напасть! Да ты успокойся, не грешна ведь перед отцом. Небось проголодалась. Иди к печке, погрейся, вон мой платок… накинь.
И вот уже они сидят втроем около уютно потрескивающей печки. Мать попеременно смотрит то на Груню, то на сына, стараясь прочесть их мысли.
— Груня! — наконец окликает она девушку.
— Да, тетя Матрена!
— Груняша, ты и вправду любишь Федосия?
Груня смущенно кивает.
— Ну дак выходи за него. Федосий мужик стоящий, на все руки мастер. И плотничать, и шорничать может. Правда, маловер он у меня, да ничего, бог наставит.
Груня улыбнулась. Копна ее золотистых волос сияла в убогой комнате, как маленькое солнце.
— Что улыбаешься? Феминий — орешек крепкий, не пойдет он с нами на мировую. — Матрена горестно вздохнула.
— Так что ж тогда — смотреть, как он избивает Груню? — не выдержал Федосий. — Я убью его!
— Не горячись, сынок!
— Все равно убью! Добром он не согласится.
— А мы не будем спрашивать его согласия.
Матрена села на лежанке и, отерев непрошеную слезу, стала приговаривать полузабытые слова песни времен своей молодости. Ее глухой сиплый голос напоминал осенний ветер, стонущий в трубе.
Федосий и Груня слушали не шелохнувшись. Но песня-наговор оборвалась так же внезапно, как началась. Потускневшими глазами смотрела Матрена на сырой потолок.
Груня сделала знак Махову: дескать, пусть поспит, но Матрена заметила и рассмеялась, ее тихий смех был похож на воркование голубки.
— Ненаглядная ты моя Груняша! Неужто мне… Старухе сейчас сон — так одно мучение. Скоро вечным сном забудусь. А ты послушай меня, Федосий, женись, верно тебе говорю.
— Да, маманя.
— Груня, будь ему послушной женой.
— Ладно, тетя Матрена.
— Ну вот, от сердца отлегло. А вы Феминия не спрашивайте, сами все устраивайте.
— Как же так!
— А так. У Феминия совести отроду не было. Не даст он вам благословения, и яму себе не ройте. Вот что я тебе присоветую, Федосий: забирай свою Груню и ступай-ка в аул к Суртаю. Он вас в обиду не даст. Иной раз казах лучше единоверца.
Матрена зашлась кашлем.
Груня и Махов изумленно смотрели на нее. Федосий спросил:
— А как же вы, маманя?
— Я что! Я на этом свете не жилец. А теперь, Груня, ступай, а то Феминий заподозрит.
К утру Матрены не стало. Кровь пошла у нее горлом, — видно, легкие отекли. Верным оказалось ее предчувствие…
Убитый горем, Федосий продал корову, чтобы достойно проводить мать в последний путь.
Одиноко стало в его землянке. Уставившись в запотевшее окно, Федосий сидел неподвижно. «Что хорошего видела в жизни мать? Чем я согрел ее сердце? — горестно думал он. — Весь век она пеклась обо мне, о себе никогда не думала. С утра была на ногах, для меня старалась. Теперь холодная земля стала ей постелью…»
